Мне снился он. Снова. Как будто каждый раз, когда я закрываю глаза, Аслан протягивает мне свои руки — не чтобы приласкать, не чтобы обнять, а чтобы затянуть обратно в ад, из которого я так и не выбралась по-настоящему. Во сне он стоял в дверях — высокий, чёрный, как сама тьма. Плечи широкие, силуэт — словно вырезан из металла. Мокрый от дождя, с каплями на скулах, с холодным, как лезвие ножа, взглядом. Он просто смотрел. Без слов. И этого взгляда хватало, чтобы всё во мне сжалось. Ноги цепенели, руки стали ватными. Во рту — сухо, будто я глотала пыль. Я хотела закрыть дверь, но не могла пошевелиться. Хотела закричать, но в горле не рождался ни звук. Только немая паника, удушающая, давящая, как петля на шее. Я отступала, а он шагал вперёд. Медленно, не спеша. Как хищник, который точно знает — добыча никуда не денется. И чем дальше я пятюсь назад, тем сильнее понимаю — выхода нет. Во сне не было крови. Не было насилия. Только этот ледяной ужас — быть найденной. Быть пойманной. Быть снова его. Он не произнёс ни слова. Не дотронулся. Но я проснулась с криком, обхватив голову руками, вся в поту, с бешено колотящимся сердцем и ужасом в каждом нерве. Как будто он был здесь. Как будто он и правда пришёл.

Я плетусь в ванную, как будто за ночь не спала, а выжила ещё одну войну. Руки дрожат. Сердце колотится так, что кажется — ещё немного, и выпрыгнет из груди. Свет в ванной режет глаза, я щурюсь, как загнанный зверь, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и замираю. На меня смотрит чужая. Поблекшая, потухшая. С синими тенями под глазами и нервным поддёргиванием губ. Я не знаю, когда в последний раз эта женщина на отражающейся поверхности смеялась. Или просто дышала спокойно. Я открываю кран — вода бежит, шумит, будто заглушая мысли, но они всё равно прорываются. Как рвутся наружу сорвавшиеся крики в ночной тишине. Как хрип, который нельзя заглушить даже подушкой, зажатой ко рту.

Сергей. Его имя — как заноза под ногтем. Я стараюсь не вспоминать. Не ворошить. Но каждое утро он возвращается. Его тяжёлое, вонючее дыхание, пьяные глаза, рука, скользящая по телу… И нож. Его нож. Его кровь. Мои руки. Я не хотела. Клянусь, я не хотела. Я не убийца. Я не должна была…

Но я это сделала.

Я стояла над ним, держа в руках лезвие, которое ещё капало. А потом Аслан… Аслан, как тень, возникший из небытия, вырвавший у меня этот нож, загнавший меня в квартиру, как зверя в берлогу. Спасший и приговоривший одновременно. И он… он сел. За меня. За то, что сделала я. И я не сделала ничего. Ничего, чтобы его спасти. Ничего, чтобы остановить этот ад.

Слёзы сами катятся. Горячие, жгучие. Я вытираю их ладонями, размазывая по щекам, как краску на грязном холсте. Мне стыдно. Мне так стыдно, что кажется — эта грязь никогда не сотрётся. Что никакая вода не смоет с меня вину. Я не знаю, кто я. Спасённая жертва или хладнокровная трусиха, которая позволила другому понести наказание.

Я опускаюсь на край ванны. Закрываю лицо руками. И просто сижу. Без сил. Без мыслей. Только с этим невыносимым грузом в груди, с этим комом в горле. Я хотела начать всё заново. Хотела быть новой, чистой, другой. А стала кем? Ложью на ножках. Призраком с улыбкой. Женщиной, которая живёт, потому что кто-то сел в тюрьму вместо неё.

И самое страшное — он не заставлял. Он просто сказал: «Иди в квартиру». И я пошла.

* * *

Смотрю на неё — и вздрагиваю. От нежности. От боли. От чувства, которое слишком громкое, чтобы его выдержать. Она похожа на него. Эти волосы. Эти ресницы. Этот изгиб губ. И я знаю. Просто знаю. Моя Аленка. Моя маленькая принцесса. Я люблю ее до адского безумия. Не знаю, что именно я чувствую к ее отцу…Но это не любовь. Это нечто мрачное, темное и страшное и оно меня пугает. С Матвеем намного спокойнее. И пусть я не люблю его мне с ним хорошо.

Потом всё идёт как в замедленном кадре. Я на кухне, дрожащими руками наливаю воду в чайник, роняю крышку — и пугаюсь собственного движения. Я заплетаю ей косички, но пальцы будто деревянные. Она вертится, хнычет, не хочет идти в сад. А я тихо, выдохом прошу: «Только не сегодня…» Она дёргает плечом, а я чуть не рыдаю. Кажется, что я вот-вот сорвусь, заору, заплачу, разнесу всё к чёрту, просто потому что в голове сто двадцать голосов, и все одновременно. Напоминают. Орут. Судят.

Колготки. Я положила ей запасные колготки? Или нет? Где они? В рюкзаке? В ящике? Вчера постирала или позавчера? Я рысью бегу по комнате, открываю шкаф, вытаскиваю вещи, сама не своя, с бешеным пульсом и тупым гудением в ушах. Дочка смотрит на меня с испугом. Я вижу это. Я вижу, и мне ещё больнее. Я мама. Я должна быть опорой. А я разваливаюсь. Я — ходячее чувство вины.

Перед выходом я застываю в коридоре. Смотрю в зеркало. У меня тёмные круги под глазами, волосы спутаны, на шее нервный тик. Мне страшно. Мне страшно, что за этим утром придёт что-то, чего я не переживу. И я не знаю — это интуиция или паранойя. Но каждый раз, когда я отпускаю её руку у порога сада — меня как будто рвут на части. Потому что часть меня уходит вместе с ней. А я остаюсь. С пустыми руками и с дыханием, застрявшим в грудной клетке.

Я не хочу её пугать. Я глажу её по волосам. Целую в висок. Говорю, что люблю. Она улыбается. Боже, как она ещё умеет улыбаться?.. Я отвожу её и ухожу, не оборачиваясь. Если обернусь — сломаюсь. Если сломаюсь — она это почувствует. А я должна быть сильной.

Только я давно не сильная.

Я просто — сломанная. Склеенная. И на склейке уже трещины.

Автобус трясёт. Я сижу у окна, крепко прижав к себе крошечное тёплое тело. Она уткнулась мне в плечо, тянет пальцами за ворот кофты, бормочет что-то бессмысленное, своё, детское — "мамааа… тэ-тэ… бааа". Я киваю, будто понимаю, и целую макушку. Запах ребёнка — самый живой, самый настоящий запах на свете. И самый страшный, когда не знаешь, сможешь ли защитить.

За окном всё смыто дождём. Тени, лица, дома — всё как будто размыто на глазах, словно город сам не хочет, чтобы его узнали. Я напряжена до онемения. Пальцы на ручке детской сумки побелели от усилия. Всё утро внутри меня ноет и свербит. Не боль. Не тревога. Хуже — предчувствие. Тягучее, липкое, как патока. Я говорю себе: это из-за бессонницы, из-за усталости. Но знаю — вру себе. И внутри уже почти кричу.

Автобус останавливается. У остановки — кто-то стоит. В капюшоне. Высокий. Неподвижный. Я не вижу лица, но я узнаю силуэт. Узнаю с первого взгляда, всем нутром. Меня будто сковывает изнутри. Я цепенею, будто на краю пропасти, и кто-то делает шаг за моей спиной. Я моргаю. Тень исчезает.

Никого.

Пусто.

Только мокрый асфальт и жирный блеск фар. Я вжимаюсь в сиденье, хватаюсь за ребёнка обеими руками — будто он и правда мог прыгнуть в автобус и забрать её прямо из рук. Маленькая шевелится, тихо пищит, засовывает пальчик мне в рот. Я смеюсь. От ужаса. Чтобы не завыть.

— Мам? — лепечет она неуверенно, как умеет. Только одно слово. Единственное, что знает чётко.

— Всё хорошо, — шепчу я и глажу её по спине. — Мамочка рядом. Мамочка рядом. Мамочка рядом.

Я не знаю, кого я сейчас пытаюсь убедить — её или себя.

Воспитательница открывает дверь с привычной улыбкой, натянутой, как всегда. Я даже не помню, как её зовут — просто «та, что утром принимает». Она протягивает руки, и я на секунду медлю. Моя девочка жмётся ко мне, хлюпает носом, зарывается личиком мне в шею. У неё нет слов — только лепет, только влажные пальчики, цепляющиеся за мою куртку. Она не хочет уходить от меня. И я не хочу её отдавать.

— Всё хорошо, — бубню я, будто заведённая, и с трудом разжимаю её руки от себя. — Всё хорошо, малыш. Мамочка скоро вернётся. Обещаю.

Она смотрит на меня, губы дрожат, и я умираю внутри. Снова. Сотый раз. Смотрю, как её уносят в тёплую группу, как она поворачивает голову в последний момент. Этот взгляд — тоскливый, тянущий, как жгут. Я его никогда не забуду. Никогда.

Дверь закрывается.

И я будто лишаюсь воздуха.

Пару секунд просто стою в коридоре, как пришибленная. Потом будто кто-то сзади пинает — я резко разворачиваюсь и почти бегу на улицу, к автобусу. Уехать. Отрезать. Заставить себя быть взрослой. Работать. Делать вид, что всё в порядке.

Но шаги скользят по асфальту, как во сне, а внутри всё сжимается, тянет вниз, как будто я оставила не только ребёнка, но и кусок себя. Руки дрожат. Голова гудит. Я еду на работу, но каждый поворот улицы, каждый силуэт прохожего — будто ловушка. Мне кажется, что он — где-то здесь. Ближе, чем я хочу признать.

И я больше не уверена, что утро было просто утро.

* * *

День с самого начала пошёл наперекосяк. Кофе был горьким, как предчувствие, волосы не слушались, лицо в зеркале казалось чужим. В магазине всё раздражало — лампы мигали, касса глючила, покупатели жрали мне мозг с утра. Я ловила себя на том, что срываюсь даже на детей, что голос дрожит, когда кто-то говорит слишком громко. Никак не могла избавиться от этой липкой, мерзкой тревоги внутри — будто что-то вот-вот случится. Она сидела во мне, как заноза под кожей, не давая дышать. И тут я подняла глаза — и увидела его.

За окном. Сквозь отражение, сквозь тени. Стоял. Чёрная куртка, капюшон, взгляд — как лезвие, вгрызающийся в моё нутро. Я вздрогнула так сильно, что уронила коробку с книгами. Сердце выскочило в горло. Я рванулась к окну — пусто. Никого. Только серый асфальт и чьё-то отражение.

Я вернулась к прилавку — трясущаяся, злая, почти в слезах. И тут ввалился он — клиент, которому явно было мало кислорода в мозгах. Начал кричать, что мы его обманули с ценником, тыкал пальцем, шипел, как змей. Я попыталась спокойно объяснить, но он на повышенных. В какой-то момент сорвалась. Я орала в ответ, срывая голос, выплескивая всё, что копилось: страх, истерика, бессонные ночи, привидевшийся силуэт. Он ушёл, хлопнув дверью. А я осталась стоять среди полок, как выжатая тряпка, с единственной мыслью — он рядом. Он всё ещё рядом.

До боли захотелось забрать Аниту и бежать домой. Туда, где безопасно и можно успокоиться. Мне надо к психологу.

Я вылетела из магазина, даже не помню, что сказала директору. Кажется, ничего. Просто схватила сумку, чуть не снесла дверь, и бросилась в темнеющий город. Тротуары скользили под ногами, каблук предательски подвернулся, и я едва не упала. Ругнулась — громко, зло, в голос, потому что иначе не могла. Потому что внутри уже срывался какой-то вой, застывавший в груди комом. Я не успевала. Я опять, чёрт возьми, не успевала. Я бежала, как в бреду, как в страшном сне, где ноги тяжелеют, а дорога всё удлиняется. Город будто издевался надо мной: красный свет на каждом светофоре, люди, лениво топчущиеся на остановках, машины, как назло, тормозившие прямо передо мной. Я неслась мимо, не слыша ничего, кроме собственного бешеного пульса.

Когда я свернула за угол, здание садика показалось мрачным, пустым. Ворота были закрыты. Никаких голосов, никакого детского смеха. Только звенящая, леденящая пустота. Я подбежала к двери и ударила кулаком. Раз. Ещё. Громче. Никто не открыл. Я схватилась за телефон, дрожащими пальцами набирая номер воспитателя. Ответ был почти сразу — голос тихий, уставший. Но не то, что она сказала. А как. Мягко. Ровно. Как будто… как будто всё в порядке.

— Вера… Он уже забрал её. Вы же звонили. Сказали, что в больницу попали, и папа заберёт.

Мир пошатнулся. Я застыла на месте, как будто в меня вонзили нож. Что? Что она сказала?

— Кто?! — выдохнула я. — Я… никому… не говорила ничего! Я никому не звонила! Это… это… какая больница?!

В телефоне повисла тишина. Потом всхлип. Её голос сорвался.

— Он… он показал паспорт. Он сказал, что вы в больнице… и что всё срочно… я… я не знала… я не подумала…

Я больше не слышала. Не могла. Меня трясло. Меня ломало. Я оттолкнула калитку, вбежала внутрь, сорвав ноготь на ржавом замке. Коридор был тёмным, группы — пустыми. Застывшие игрушки, остывший воздух, ни одного живого звука. Я врывалась в комнаты, спотыкалась о стулья, заглядывала под столы, как будто ребёнок мог там быть. Я знала, что её нет. Я чувствовала это каждой клеткой кожи, но продолжала искать, потому что признать — значило сойти с ума. В одном углу, у стены, на детском стуле лежала её кофточка. Серая, с мишками. Я сама пришивала к ней пуговицы. Внутри, свернувшись, как змея, лежал листок.

"Ты думала, я вас не найду?"

У меня отказали ноги. Я опустилась на пол, обняв эту дурацкую кофту, и выла. Не кричала — выла, как животное, потому что слов не осталось. Только паника, боль, ужас и понимание: он забрал её. Он знал. Он нашёл нас. И теперь… она там. С ним.