Квартира будто сжалась, потолок давит, стены придвигаются всё ближе, воздух застаивается, превращаясь в вязкую, удушающую массу. Тьма, которую я сама создала, выключив свет, не спасает — наоборот, делает меня ещё более уязвимой. Кажется, что он здесь.

Стоит в углу, молча, с холодным прищуром, следит, как я сгибаюсь в три погибели на полу, как вцепляюсь в телефон мёртвой хваткой. Но когда я резко поднимаю глаза — никого.

Он в тюрьме.

Эта мысль разбивает меня на тысячи осколков. Ему сломали жизнь. Из-за меня. И он сам позволил это сделать.

Я сжимаюсь, будто мне тоже впаяли срок, будто это не он там, в сером бетонном мешке, а я. Я должна что-то сделать. Я должна поехать туда, сказать что-то, объяснить.

Но что?

Что я скажу? Что у меня трясутся руки, что я засыпаю и просыпаюсь с комом в горле, что хочу разорвать себя пополам, вытащить изнутри этот клубок, сотканный из вины, страха, боли? Что, когда я читаю новости, там нет ни слова правды — кроме одного: он сел.

Потому что я не пришла.

Потому что он не сдал меня.

Потому что я ему дороже свободы.

Телефон снова оживает в руках. Я уже не помню, который раз. Экран светится знакомым номером. Я знаю, что должна нажать кнопку, слышать его голос, даже если он будет полон злости. Пусть кричит. Пусть ненавидит меня. Пусть уничтожает меня словами. Но пусть скажет хоть что-то.

Я подношу палец к кнопке вызова и… нет.

Нет.

Я не могу.

Я не хочу.

Он выбрал это. Он сам. Он всегда сам выбирает, ломая, сметая всё на своём пути. Это не моя вина. Я не просила. Я не хотела.

Но почему тогда слёзы текут сами, оставляя солёные дорожки на лице?

Почему внутри всё выворачивает наизнанку, словно меня рвёт не от страха, а от того, что он там, а я здесь?

Почему его отсутствие разъедает меня, как кислота?

Часы идут, ночь сменяется серым рассветом, а я всё ещё сижу на полу, сжимаю колени, покусываю губы, снова и снова прокручивая в голове мысли, которые убивают меня изнутри.

Я должна уйти.

Исчезнуть.

Стереть себя.

Если он сможет выдержать это место, значит, и я должна выдержать жизнь без него.

Я захожу в интернет, выставляю квартиру на продажу. Мне плевать, сколько предложат — мне не нужны деньги, мне нужно бежать.

Ручка с глухим щелчком падает на стол. На заявление больше не хочется смотреть. Ещё раз перечитать эти несколько строчек — и меня начнёт трясти. Больше, чем трясёт сейчас. Холодными, вспотевшими пальцами я провожу по уголку бумаги, будто пытаюсь стереть всё написанное. Будто этого можно избежать. Будто я не собираюсь бросить всё и сбежать.

Но я собираюсь.

— Уверены? — голос директора звучит лениво, безразлично, как будто ему плевать, но я вижу это короткое напряжение в глазах. Видела его всегда. Они все знали. Чувствовали, что я не такая, как раньше. Я, конечно, улыбалась, учила детей, мазала красками белый холст, но это уже не была я.

Я больше не человек.

Я — ходячая пустота.

— Да, — мой голос звучит глухо.

Он вздыхает, что-то бормочет про "ну, как знаешь", ставит подпись, ставит печать. А я просто беру бумагу и выхожу.

Всё.

Меня больше нет.

Теперь в этой школе, в этом городе, в этой жизни.

Я иду по коридору и жду. Жду его. Жду, что он, как всегда, появится в конце этого проклятого коридора, что встретит меня у выхода, что бросит свою фирменную усмешку и скажет что-нибудь, отчего у меня внутри всё снова начнёт гореть. Но его нет.

Его больше нигде нет.

И это пугает меня сильнее, чем если бы он был.

Последний вечер.

Квартира пуста. Голые стены, пустые коробки, отсутствие даже самых незначительных вещей. Ни кружек, ни одежды, ни запаха кофе. Словно меня тут никогда и не было.

Я стою у окна, кутаясь в его старую куртку. Боже, даже это меня бесит. То, что я не могу выбросить её. То, что держу её в руках, как ребёнок, который вцепился в игрушку, когда её пытаются забрать.

Я ненавижу себя.

Ненавижу этот страх, который жрёт меня изнутри.

Я не знаю, чего боюсь больше: что он придёт… или что он не придёт.

Я всматриваюсь в темноту, сердце бешено колотится в груди. Где-то в глубине сознания мелькает мысль: если он сейчас появится, я всё брошу.

Я всё оставлю.

Я снова окажусь в его руках.

Но дорога пуста.

Никто меня не ищет.

Поезд рвётся с места, и я вместе с ним.

Болью. Одиночеством. Бешеным, захлёстывающим ужасом.

Лоб касается холодного стекла. За окном несутся огни, растворяются в ночи, как и всё, что я знала. Внутри дрожь, такая сильная, что я сжимаю пальцы в кулаки, загоняя ногти в кожу.

Я уезжаю.

Оторвалась.

Но чем дальше уходит поезд, тем сильнее ощущение, что он всё ещё где-то рядом.

Что он не отпустил меня.

Что он никогда не отпустит.

Город встретил меня, как чужака. Серый, холодный, неприветливый. Я шагала по улицам, стараясь не поднимать голову, не ловить чужих взглядов, не вглядываться в витрины, в которых могла случайно увидеть себя — бледную, с тёмными кругами под глазами, чужую. Меня больше не существовало. Вера, учительница рисования, женщина, которая когда-то мечтала, планировала, жила — она умерла. Теперь я была пустым сосудом, оболочкой, в которой звенел страх и прилипшая к коже боль.

Квартира встретила меня тишиной и плесенью. Я вошла, бросила сумку у порога и огляделась. Голые стены, матрас на полу, убогая кухонька с облупленной плитой. Но мне не нужен был уют. Не нужен был комфорт. Главное, что здесь его не было. Здесь не пахло его одержимостью, не было его тяжёлого взгляда, его рук, его дыхания.

И от этого мне стало хуже.

Я зажмурилась, скребя ногтями ладони. Голова гудела. Нужно было что-то делать. Двигаться. Убираться. Разобрать вещи. Лечь спать. Просто не думать.

Я попыталась уснуть, но шаги за дверью не дали.

Я слышала их. Чётко, отчётливо, медленно приближающиеся.

Тук.

Тук.

Тук.

Замерли у порога. Я села на матрасе, сжав себя за плечи, чувствуя, как холодная липкая дрожь накрывает меня с головой.

Это он.

Я знала, что это он.

Он нашёл меня.

Сейчас он постучит, заставит открыть дверь, заставит посмотреть ему в глаза, заставит принять, что я никуда от него не денусь.

Но удара не последовало.

Никакого звука.

Никакого шороха.

Только тишина.

Медленно я выдохнула, вытирая мокрое от пота лицо.

Никого.

Никто не пришёл.

Только мой страх.

Утро оказалось таким же тошнотворно-серым, как город за окном.

Я долго сидела на краю матраса, не зная, что делать. Пыталась уговаривать себя: вставай, двигайся, уходи, не сиди в этой комнате, которая становится клеткой.

Мне нужна была работа.

Мне нужно было хоть что-то, чтобы заглушить хаос в голове.

Я вышла на улицу, сунув руки в карманы. Бродила по городу, не вникая в вывески, пока не наткнулась на небольшую витрину с книгами. Запылённое стекло, пожелтевшие страницы, деревянные полки, запах бумаги и тишины.

Здесь он меня не найдёт.

Я вошла, и дверной колокольчик тихо звякнул над головой.

Я выстроила свою жизнь, как крепость, где нет окон, нет дверей, нет проходов наружу. Только стены — толстые, глухие, без единой трещины, чтобы ничто из прошлого не могло пробраться внутрь. Я думала, что так будет легче. Что если превратить свою жизнь в рутину, убить эмоции, отказаться от мыслей, то рано или поздно он перестанет существовать для меня. Но это не работает.

Утром я просыпаюсь и лежу в кровати, уставившись в потолок, слушая, как за окном гудит город. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что это другой город, другая жизнь, что я — это не я, а какая-то другая женщина, у которой нет прошлого. Нет него. Нет той ночи, после которой всё рухнуло. Но стоит мне вдохнуть чуть глубже, как я чувствую его запах. Слышу его голос. Ощущаю горячие пальцы на своей коже.

Я резко сажусь и хватаюсь за голову. Всё это в прошлом. Он не может меня тронуть. Я говорю себе это каждый день, как мантру, но внутри всё сжимается от глухой, липкой паники.

Я иду на работу, потому что так надо. Люди в магазине здороваются со мной, улыбаются, говорят что-то о погоде, о книгах, о распродажах. Я тоже улыбаюсь. Мне кажется, что если я перестану улыбаться, они заметят, что я сломана. Что я не такая, как они. Что я не принадлежу этому городу, этим улицам, этой жизни.

Иногда я смотрю на посетителей, наблюдаю за мужчинами, пытаюсь представить, что кто-то из них мог бы мне понравиться. Я разрешаю кому-то из коллег коснуться моей руки, приобнять за плечи. Они мягкие, нежные, осторожные. Мне должно быть приятно.

Мне тошно.

Каждый раз, когда я вижу мужчину с бородой, тело сжимается, сердце рвётся в бешеный ритм, а мозг прокручивает один-единственный вопрос: а если это он?

Но это никогда не он.

И я не знаю, чего боюсь больше — того, что однажды это будет он, или того, что не будет никогда.

Я не хочу думать о нём. Я ненавижу себя за эти мысли. Я выжигаю их кофеином, глушу работой, топлю в книгах, но когда ночью выключается свет, я остаюсь с ними наедине. И тогда он приходит.

Вначале — как тень в углу. Потом голос. Низкий, хриплый, безжалостно реальный.

Вера.

Я дёргаюсь, отшатываюсь назад, но он уже рядом. Его дыхание горячее, пальцы крепко обхватывают моё запястье.

Ты думала, что я уйду?

Я вскакиваю с кровати, сердце рвётся наружу, кожа покрывается холодным потом. Я дрожащими руками хватаю стакан воды, но не могу пить — пальцы дрожат, губы сводит судорогой.

Это всего лишь сон. Всего лишь моя больная, чёртова голова, которая не может отпустить.

Но я не чувствую облегчения.

Я думаю о нём. Всегда.

Я жива.

Я свободна.

Всё позади.

Я говорю это себе снова и снова.

Но слова не звучат правдиво.

Матвей появляется в моей жизни случайно. Не заполняет пустоту, не врывается вихрем, не швыряет в мой мир хаос. Он просто оказывается там — ровно тогда, когда мне кажется, что я больше не выдержу. Когда бессонные ночи сковывают тело слабостью, а тревога становится фоном, к которому почти привыкаешь.

Сначала он просто продавец в маленьком кафе, куда я захожу после смены. Я даже не замечаю его сразу, потому что он обычный. Без тени в глазах, без хищного прищура, без следов мрака на лице. Светлый, спокойный. Он улыбается мне так, как будто я не сломана. Как будто во мне не живёт зверь, который раздирает изнутри когтями.

Я насторожена. Я больше не верю в доброту, не верю в мягкость, не верю в случайности. Но он не давит, не вторгается, не пытается пробить мою броню. Он просто приносит чай к моему столику и говорит что-то обычное. О том, что осень в этом году наступила рано, что в меню появилось новое печенье, что у меня уставший вид и, может, мне стоит больше спать.

Он говорит обычные вещи.

И этим пугает меня больше, чем если бы схватил за руку и прошипел, что я принадлежу только ему.

Я пытаюсь его игнорировать. Раз за разом говорю себе, что это ничего не значит. Но в какой-то момент ловлю себя на том, что жду этих разговоров.

Матвей не просит от меня ничего. Он просто есть. Он не тянет из меня жизнь, не стискивает запястья, не следит за каждым шагом. Он сидит напротив, пьёт кофе и говорит что-то про любимую книгу.

И я ловлю себя на мысли, что это… хорошо.

Что рядом с ним я не боюсь.

Я не сразу соглашаюсь на свидание. Но однажды он просто спрашивает:

— Пойдём прогуляемся? Я знаю место, где варят лучший глинтвейн в городе.

И я вдруг киваю.

И впервые за долгое время внутри не поднимается паника.

Матвей отличается от всех, кого я знала. Он не торопит меня, не выпытывает, не давит. Не требует ответов, которых у меня всё равно нет. Его ладони не сжимают, не удерживают, не прожигают. Он не выслеживает меня взглядом, не давит холодной ревностью, не нависает угрозой над моей жизнью. Он просто есть.

И я не знаю, что с этим делать.

Я привыкла к другой близости. К той, где воздух сжимается от напряжения, где поцелуи — это глухие удары страсти и злости, где руки удерживают слишком крепко, оставляя следы. А Матвей… он совсем не такой.

Сначала я жду. Жду, когда откроется его настоящая сущность. Жду, когда он покажет зубы, когда потребует, когда попытается поставить меня на место. Но этого не происходит. Он просто рядом.

Он бережный.

Это слово непривычно ложится на язык, словно не про меня.

Матвей не делает резких движений. Его касания лёгкие, почти осторожные. Пальцы скользят по моей коже так, словно он боится меня спугнуть. И я ловлю себя на том, что… позволяю ему. Позволяю прикасаться, позволяю смотреть, позволяю быть рядом.

И в этих касаниях нет боли.

Нет угрозы.

Нет власти.

Я чувствую себя нормальной.

Такой, какой никогда не была с Асланом.

Матвей становится тем, кто даёт мне второй шанс. Тихий, спокойный, настоящий. Он даёт мне право забыть.

И однажды, лёжа рядом с ним в полумраке, слушая, как он дышит, я ловлю себя на мысли: может быть, Аслан — это просто мой кошмар, который остался в прошлом.

Всё начинается с банальной усталости. Глаза болят от света, голова гудит, тело словно налито свинцом. Я списываю это на нервы, на стресс, на хроническое недосыпание. На новый город, на попытки заново собрать себя из кусков.

Но потом приходит тошнота по утрам. Глухая, тянущая, мерзкая, от которой выворачивает наизнанку. От запаха кофе мутит, от еды — подступает ком к горлу. Головокружения, слабость, странная раздражительность, от которой хочется то кричать, то плакать.

Матвей смотрит на меня с тревогой.

— Может, к врачу?

Я качаю головой. Внутри уже живёт догадка. Она растёт, цепляется когтями за грудную клетку, царапает изнутри, оставляя только один вариант.

Я покупаю тест.

Ванна. Холодный кафель. Секунды, которые тянутся, как вязкая патока.

Одна полоска.

Вторая.

Две.

Я закрываю глаза.

Вдох.

Выдох.

Ребёнок.

Но не от Матвея.

От него.

От того, кто сломал мою жизнь, от кого я бежала, кого боялась до дрожи в пальцах.

От Аслана.

Меня накрывает ударной волной. Воспоминания вспарывают сознание, прорезаются острыми лезвиями: его голос, его руки, его поцелуи, его власть надо мной. Его холодная одержимость, его тёмные глаза, его низкий голос, шепчущий, что я принадлежу только ему.

Нет.

Я не хочу этого.

Не хочу, чтобы он снова ворвался в мою жизнь, чтобы опять сжал меня в своих пальцах, чтобы превратил мою реальность в клетку без выхода.

Но он уже здесь.

Внутри.

Часть меня.

Я сжимаю тест в руках, чувствуя, как дрожат пальцы. Одна жизнь внутри другой. Невозможная. Запретная. Рожденная во тьме.

И я не знаю, спасение это или приговор.