Десять лет спустя…

Двадцать лет спустя…

Тридцать лет спустя…

…дитя.

Я ищу осколки, обрывки, клочки, все, что заключает в себе хотя бы крупицу драгоценного металла – что может воскресить душу и тело. Во мне живут тысячи людей. Некоторых давно уж нет на свете. А во мне они продолжают разговаривать неповторимыми голосами, читать стихи, петь, смеяться, играть на гитаре, праздновать Новый год, танцевать на столе чарльстон – в общем, жить полнокровной жизнью, временами даже счастливой.

Меня интересуют чудеса этой жизни – в зримом и незримом. Таинственные человеческие существа, которые становятся источником мощных потоков иррационального.

Такой была актриса Джульетта Мазина, такими были ее Джельсомина и Кабирия у Федерико Феллини. В межцарствии между мирами – враждебном и до потерянности нежном – жила рядом со мной гениальная артистка Рина Васильевна Зеленая.

Ее боготворили все – от академика до распоследнего забулдыги. Как я осмелилась ей позвонить? Восьмидесятилетней актрисе! И зазывать не на заглавную роль в художественный фильм, чего она всегда ждала. А в какую-то детскую телепередачу!

– Здравствуйте, Рина Васильевна, – радостно сказала я. – Как ваше здоровье, как ваше настроение, не согласились бы вы принять участие…

– Здоровья у меня никогда не было, настроение плохое и лучше не будет, – ворчливо отозвалась она. – …А что я должна делать?

– Ну, что-нибудь расскажете веселое и споете, – говорю, наступая прямо на хвост тигру.

– Никогда и ничего такого веселого в моей жизни не было! – сказала она возмущенно. – И до каких, интересно, пор мне самой себе все выдумывать? Сколько ни танцую, пою, говорю – все придумываю сама себе! Я Геннадия Гладкова с 1902 года прошу, чтобы мне песню написал. Ему в одно ухо влетает, в другое вылетает. Кто еще будет в передаче?

– Юрий Энтин.

– Энтот Энтин Очень Энтиллигентен, – продекламировала Рина.

И быстро добавила:

– Это не мое. Можете ему передать, но не ссылайтесь на меня. Скажите энтому Энтину, чтобы сочинил для Рины песню. Или, может, у него уже есть какая-нибудь – завалящая? Чтобы ее назавтра пели все…

Рина Зеленая знала, у кого спрашивать песен. Мало кому удавалось покрыть себя столь неувядаемой славой, как Энтину и Гладкову с их «Бременскими музыкантами», где Олег Анофриев распевал на все голоса недетским тембром: «А кто увидит нас – тот сразу ахнет! И для кого-то жареным запахнет. А кое-что за пазухой мы держим… К нам не подходи-и, к нам не подходи-и-и – а то зарежем!!!»

Я позвонила Энтину, уверенная, что Юрий Сергеевич будет в восторге от моего предложения. Естественно, мы не были знакомы, но мне рассказывали, как Энтин сочинял песню Маркиза для фильма «Достояние республики». Незабываемый эпизод, когда Андрей Миронов в зените своей артистической славы фехтует с пареньком, напевая: «Шпаги звон, как звон бокалов, с детства мне ласкает слух…» В апофеозе там такие слова:

Но Миронову чего-то не хватало. – Вы, наверное, не дочитали сценарий до конца, – сказал он поэту. – Мой герой кончает жизнь трагически…

Ни слова не говоря, гласит легенда, Энтин удалился на кухню и сочинил последнюю строфу:

Миронов молча обнял его. Так же, я думала, Энтин кинется со всех ног выполнять просьбу Рины Зеленой.

– Для Рины? Ни за что! – вскричал он неожиданно.

Старые счеты. В «Золотом ключике» Рина сыграла трехсотлетнюю черепаху Тортилу. Она должна была восседать якобы на огромном листе кувшинки, а на самом деле на резиновой камере от колеса МАЗа. Вода – пять градусов, колесо крутится, качается, кресло с берега подтягивают на веревке, вокруг лягушки…

– И вы хотите, чтобы я туда попёрлась? – возмущалась Рина.

Глядь, она уже плывет по болоту на колесе и поет песню на слова Энтина, которую каждый из нас слышал сто тысяч раз и знает наизусть:

– Когда по радио на полном серьезе диктор объявляет: «Романс Тортилы. Исполняет Рина Зеленая», я себя чувствую тенором Большого театра, – говорила Рина Васильевна.

Оказывается, жаловался Энтин, в арии Тортилы, имелся пятый куплет.

Слова были такие:

Шедевр. Огласить эти слова Рина Зеленая категорически отказалась.

Не знаю почему, но уже тогда, в 1982-м, я ее поняла. Но и безутешный Энтин достоин был сострадания. «Романс Черепахи» слышался из каждого окна. Его без конца крутили по радио, показывали по телевизору. И всюду без этого пронзительного четверостишия.

– Я ей человеческим языком объяснял, – бушевал Энтин, – это ж не вы, это че-ре-па-ха! Она и слышать ничего не хочет. Спела без куплета. Теперь его никуда не вставить – и фильм, и пластинка вышли без него.

Что мне было делать? Звоню Рине.

– Песни нет? Энтина нет? И никого, кто написал бы для меня хоть когда-нибудь что-нибудь хорошее, хронически нет? На всем белом свете? Я так и знала…

Все у меня внутри оборвалось от этих ее слов. Будь я не Москвиной, а Бородицкой, сама написала бы для нее песню. Стала бы мыть посуду после обеда и сочинила. Ладно, думаю, скажу хотя бы на прощание что-нибудь хорошее. Как раз мне дали почитать ее «Разрозненные страницы». Кстати, она там пишет:

«…К моим выступлениям на телевидении я до сих пор отношусь с чувством ненормального беспокойства и тревоги. Я совсем не сплю за две недели до и одну неделю после выступления. …Поэтому, когда кому-то придет в голову желание обязательно включить в передачу Рину Зеленую и очень ласковый, обычно женский, голос по телефону просит меня выступить по телевидению, я в первое мгновение трусливо отвечаю: „Нет!“ Потом совесть побеждает страх и заставляет спросить, что именно мне предлагают сделать. И слышу ответ:

– Сделайте что-нибудь…»

Ну я и сказала:

– Прочитала вашу книгу – с наслаждением.

– Да? – недоверчиво спросила Рина Васильевна. – И что же в ней такого? Все как с ума посходили. …Вы заметили, что она грустная?

– Конечно. Смешная и грустная, настоящая.

– Мне звонил министр культуры, – она немного смягчилась. – И мне даже не пришло в голову его о чем-нибудь попросить.

– Та же история с Горьким? – в книжке Рина приходит в гости к Максиму Горькому. И он ее спрашивает, как сказочная золотая рыбка: «Чего тебе надобно, Рина?» А у нее – ни кола, ни двора, ни постоянной работы. В питерском «Балаганчике» вместо денег протягивают ведомость: «Распишитесь, товарищ! С вас рубль семьдесят пять копеек. У театра крыша протекает».

В Москве она пела и танцевала в ресторане и в ночных кабаре. В подвале нашего дома в Большом Гнездниковском переулке было первое в России кабаре «Летучая мышь». Рина изображала там ресторанную певицу с пышными формами, причем сама придумала и раздобыла себе надувной бюст. Перед выходом на сцену она его надувала, прицепляла и пела:

Потом выпускала из него воздух, сворачивала, прятала в сумку и бежала в кабаре «Нерыдай». То же и в кино. Всю жизнь ждала роль, а режиссеры предлагали только эпизоды. Пожалуйся она тогда Горькому:

«Эх, Алексей Максимыч, все у меня шиворот-навыворот. Кино я обожаю. Но это любовь без взаимности, моя боль. Мне ужасно не везет. То, что я сыграла в кино, только в лупу можно разглядеть. Ни моя секретарша в „Светлом пути“, ни моя гримерша в „Весне“ даже в титры не попали! Смилуйтесь, Алексей Максимыч, похлопочите…» – и судьба сложилась бы по-другому.

Но она ответила:

– Что вы, у меня всё есть, ну просто всё, о чем можно только мечтать…

И судьба сложилась так, как сложилась.

У меня в сценарии ведущий задавал вопросы. Кто лучше ответит, получит приз: лично от живого бурого медведя Амура – билет в Театр зверей Дурова. С вопросами тянулась ужасная канитель. Режиссер требовал комплект из яркого неожиданного вопроса и остроумного, блистательного ответа. Любые мои придумки он с лету забраковывал. Пришлось умолять Лёню Тишкова, тогда уже всемирно известного карикатуриста, хотя он работал простым врачом-терапевтом в седьмой городской больнице, помочь мне хоть как-то соответствовать столь высоко поднятой планке.

– А бывают такие слоны, что их можно в коробочку посадить? – звонил он мне с работы. – …Бывают, – сам же и отвечал, – если они сделаны из мухи!

– Какой любимый праздник у пауков? – он спрашивал ни с того ни с сего. – Не знаешь? Первое мая.

– Почему? – я искренне удивлялась.

– К первому мая все мухи просыпаются.

– Ну-у, брат, не очень, не очень…

– Ладно, – он делал второй заход. – Какой любимый праздник у пауков? …Новый год. Наверно, ты спросишь – почему? Можно повисеть на елке, как игрушка.

– О, уже лучше…

– Ладно, какой у пауков любимый музыкальный инструмент? Не догадываешься? Гитара.

– Почему?

– В ней есть специальная дырка для паутины!

Единственное, что мне самой удалось придумать, – вопрос для Рины Зеленой: можно ли утихомирить ребенка, если все испробовано и ничего не помогает?

Я живо представила, как она ответит: «Да. Очень просто», усядется в кресло, дети соберутся вокруг нее, как лягушата вокруг Тортилы. И она, особо не заморачиваясь, перескажет главу из своей книги, где они с племянником Никитой сочиняют стихи.

– Прелестный эпизод, – согласилась Рина. – Но он не для детей: детские стихи, автор – ребенок, это история для взрослых. А главное, – добавила она грустно, – я стала не любить свое лицо. Я никогда не боялась телевидения. А теперь просто не хочу себя видеть на экране.

– У вас любимое лицо, – сказала я.

– Ладно, – вздохнула Рина. – Когда вы мне позвоните, чтобы я вам отказала? Звоните и сразу говорите, что вы с телевидения, чтобы мне о вас уже не думать.

– Забудьте обо мне.

– Э, нет, я уважаю чужой труд. Пока, девочка. И спасибо вам за любовь.

Теперь мне встреча с ней кажется чудесным сном.

Лишь надпись на конверте гибкой грампластинки – крупным почерком зеленым фломастером – не дает моей истории о Рине превратиться в сказку. Иногда я завожу ее, просто услышать, как черепаха Тортила произносит своим неподражаемым голосом: «Если люди думают, что счастье – это деньги, а деньги – это счастье, они никогда не получат от меня Золотого Ключика…»

Видит бог, я старалась раздобыть ей песню. Я пыталась дотянуться рукой до звезд – в прямом и в переносном смысле. Чтобы затеять разговор с композитором Владимиром Шаинским, специально написала для него сценарий телепередачи «Утренняя почта».

За день до съемок явилась на рекогносцировку: дом вверх дном, мячи, гантели, спортивные снаряды… Рояль Petroff завален нотами, пластинками, книгами о спорте, пчеловодстве. А сам Шаинский на фоне большой фотографии, где он со вскинутыми над головой руками приветствует ликующую толпу, понуро сидел в кресле, уставившись на телефон. Композитор переезжал, дом рушили, отопление и воду отключили, связь с миром оборвана, короче, Армагеддон.

Мы давай думать, как он встретит телеведущего Игоря Николаева.

– Можно я буду в узбекском халате и тюбетейке? – встрепенулся Шаинский. Все это напялил на себя – узбек! С шипастой и сушеной рыбой-шар в руках.

– Я бы хотел, – сказал он озабоченно, – пользуясь случаем, показать по телевизору мои подводные трофеи, которые я наловил у берегов Кубы со своим подводным ружьем. Вы знаете, что я лицом к лицу встретил барракуду? Она так лениво подплыла ко мне, я испугался и удрал. Я и мурену видел, – похвастался Шаинский. – Ей, правда, было не до меня. Она проглотила морского окуня, а тот выпустил плавниковые шипы. Ни выплюнуть, ни проглотить. Так и погибли оба на моих глазах…

– Рыбу-шар мы покажем так, – говорю, чтобы отвлечь его от мрачных воспоминаний. – Вы скажете Николаеву, указывая на кресло: присаживайтесь, Игорь. Он сядет и сразу вскочит. Вы: «Осторожно! Это же рыба-шар, мой подводный трофей!»

– Здорово, – радовался Шаинский. – А как мы покажем моего кота Дюдю?

– Так же!

За стеной мальчик Йося, видимо, из-под палки, разучивал «Волынку» Баха.

– Йоська, с душой! – крикнул Шаинский. – Не хочет заниматься, стервец. Играть по часу в день, – крикнул он, – все равно что не играть вообще! Не меньше четырех часов сидеть!

В десять вечера мы вышли на улицу. Шаинский на ночь глядя ехал записываться на радио – без пальто.

– Зима… – я напомнила ему.

– А! – отмахнулся он. – Иначе совсем обалдею.

Во дворе со скрипом раскачивался единственный жестяной фонарь, и наши огромные тени заметались по стенам. Он крутил руль и напевал что-то бравурное.

Я предложила ему сочинить песенку для Рины.

– Для Риночки Зелененькой – всегда рад, – ответил он.

– Она просила – какую-нибудь, какая получится, чтоб ее назавтра пели все.

– Других не пишу, – ответил Шаинский.

– Вот я и стихи подобрала, – скромно говорю. – «Пошел чудак на рынок купить себе штаны, пошел чудак на рынок – купил себе шары…»

– Больно гладкие, – поморщился Шаинский. – Песня не должна быть слишком литературной. Если б вы знали, – он пожаловался, – как я был против, когда писал музыку для «Чебурашки», чтобы в «Песне крокодила Гены» звучали слова: «Я играю на гармошке у прохожих на виду». И так ясно, что он не яичницу жарит!

Пока я совершала осторожные вылазки и проводила разведку боем, без моего ведома и согласия режиссер «Будильника» Спиридонов сам нашел стихи и заказал фонограмму двух песен для Рины Зеленой.

После чего отправил за ней машину, чтобы поставить перед фактом.

Третьего декабря 1982 года к нам в студию прибежала ассистентка:

– Что же вы? – кричит. – Ее полчаса назад привезли! Она ни раздеваться не хочет, ни подниматься. Забилась в угол и ни с кем не хочет разговаривать.

Мы кинулись в гардероб. Смотрю – узенькая ниша в стенке, и в эту щель забралась Рина Зеленая. В серой полосатой синтетической шубе, в черной шелковой чалме и в темных непроницаемых очках. Вылитый енот. Мимо проносятся работники телевидения, никто даже внимания не обращает, что от них прячется такая большая актриса.

– Рина Васильевна, это недоразумение, – бросились мы к ней. – Думали, вы только выезжаете, а вы уже здесь!

Я предложила ей раздеться.

– Ни за что! – ответила Рина.

– Тогда пойдемте слушать фонограмму прямо в шубе! – сказал режиссер.

– Я вся дрожу от страха, – сказала Рина.

Взявшись за руки, мы поднялись в студию. Спиридонов запустил фонограмму и стал исполнять куплеты, которыми наивно собирался удовлетворить ее взыскательный вкус. Он пел очень старательно и почему-то очень тихо, даже кузнечик стрекочет намного громче. К тому же у него под глазом сиял колоритный фингал, поскольку днем раньше он защитил артиста Будрайтиса от пьяного хулигана.

С песней не заладилось. Сбежались музыкальные редакторы. Им было велено представить стихи под фонограмму, но профессионалы наотрез отказались петь без нот.

– Виктор Анатольевич, – почтительно произнесла Рина Зеленая. – Пускай поет Марина. Я с удовольствием послушаю, что вы мне приготовили, в ее исполнении.

Я взяла листок со стихами, которые видела в первый раз, и бодро принялась за дело под аккомпанемент, который впервые слышала. Я спела обе песни, одну за другой – про жирафа и слона, безбожно подвирая мотив, зато очень громко.

– Какая музыкальная девочка! Она далеко пойдет, – заметила Рина Зеленая, как Лидия Русланова про Эдиту Пьеху.

Музыка ей не понравилась:

– Про жирафа – облегченная, сто раз пережеванная, про слона – тяжеловесная. Ладно, давайте снова, – сказала Рина Васильевна. – Я плохо вижу, разучивать буду с голоса. А что делать с Мариной? Включать и выключать, как магнитофон?

Я выразила готовность служить ей, как служит рыцарь Ланселот королю Артуру.

Несколько дней подряд я приезжала к ней домой на Зубовский бульвар, нажимала на звонок и слышала из-за двери ее неподражаемый голос:

– Это кто-о? Разбойники?!

Дверь открывала радушная свояченица Тамара Тихоновна. Из-за спины Тамары выглядывала Рина. Всякий раз Тамара меня норовила накормить, Рина чинила препятствия:

– Тамарка, не будьте подлецом, не мешайте работать!

Под стеклом на стене удачу актрисы Рины Зеленой символизировал бумажный советский рубль – единственное, что она за всю жизнь выиграла в лотерею. И акварельный портрет в молодости – на фоне зеленого занавеса, в длинном пиджаке «с плечами».

– Работа архитектора Льва Руднева, который проектировал МГУ, – сказала Рина Васильевна. – Мне многие говорили, что этот портрет невозможно вспомнить. Начнешь вспоминать, а перед глазами не Рина, а университет.

Мы усаживались друг против друга, я включала магнитофон с фонограммой и затягивала:

– Не то, – Рина Васильевна мотала головой.

И начиналось! Сотый вариант этого куплета («Я нашла!!!») возник у нее прямо перед записью в студии:

Меня поили чаем, кормили яблочным пирогом, расспрашивали о жизни. Замужем ли, сколько детей? Какие глаза у Сережи? Как у меня? Или у мужа? У обоих серые?! Значит, Сереже не пришлось выбирать!

– Вы пишете сценарии мультфильмов? – сказала Рина. – Будете на студии, спросите, как поживает мой сценарий «Мальчик и дельфин». Этот рассказ я начала ужасно смешной фразой: «Один мальчик жил на необитаемом острове. Хотя как он туда попал, совершенно никому неизвестно!..»

На другой день я специально поехала на киностудию «Союзмультфильм» и мне поведали, что ее сценарий одобрен худсоветом, принят к постановке режиссером Романом Давыдовым, который снял «Маугли». Рине ужасно повезло. Однако произошла непредвиденная заминка: Давыдов отказывается делать фильм с художником, которого ему дали на эту картину, поскольку тот не любит собак. Поэтому Роман Давыдов не желает с ним иметь ничего общего. Решительно. Вплоть до полной остановки производственного процесса.

– Поверьте, Марина, такое может случиться только со мной, – вздохнула Рина, когда услышала эту леденящую кровь историю.

Мы сели разучивать песню. И тут же дело застопорилось на строке «Я самые, я свежие листочки достаю»:

– Почему не сказать проще: «Я самые ВЫСОКИЕ листочки достаю»? Это и по мысли правильней, и легко произнести. Вы со мной согласны?

– Если б вы знали, какой я неисправимый профессионал, как тяжело и трудно я работаю, – она говорила мне. – И в литературе, и в кино – все время приходится искать не троюродного брата слова, а само слово.

Когда Рина Зеленая с Агнией Барто сочинили чуть ли не первый фильм для детей «Подкидыш», по ходу съемок выяснилось: нужен еще один персонаж – домработница. Тогда Рина Васильевна прямо на съемочной площадке сочинила несколько новых сцен и сама сыграла домработницу Аришу. Возможно, фильм кто-то и не помнит, зато монолог Ариши: «Граждане, откуда я знаю, кто вы такие! Вон вчера в четвертую квартиру старушка позвонила, попить попросила. Оглянулись – пианины нету», – осталась жить в веках.

Крылатые фразы, выпорхнувшие из уст Рины, засели в коллективной памяти, мы их легко и с удовольствием бросаем на ветер, даже не задумываясь, кто их сочинил.

– У меня под кроватью лежит неразорвавшаяся бомба. Нет-нет, она мне совсем не мешает. Я только хотела узнать, можно ли ее мыть мылом…

– С места не сойду, пока не умру! А умру я нескоро!

Рина – в роли женского манекена – без ног. Ноги стоят рядом.

– Это потому, – объясняет Рина, – что у них до ног – руки не доходят!

А ее универсальный рецепт борьбы с бессонницей?

– Вы должны лечь и считать до трех. (Пауза.) …Ну просто очень редко когда до половины четвертого…

Она оттачивала слово, как японец Басё, который годами в поте лица трудился над своим трехстишием:

В ее случае это называлось «королева эпизода».

– Я играла такие роли, – говорила Рина, – если фильм смотрят два человека и один говорит: «Вон Рина Зеленая», а другой спрашивает: «Где?» – меня уже нет на экране.

А не прошляпишь – не позабудешь никогда.

Съемочный павильон, эстрада, Северный полюс, куда ее пригласили выступить перед полярниками («утром улетаете специальным рейсом, вещей не брать, но одеться как можно теплее»), детская телепередача – для нее все было едино. Встреча с публикой должна иметь смысл. В Арктике зрители принесли ей розы, выращенные на Северном полюсе. Чахлые такие розочки. В сущности, бесценные.

Медленно, но неумолимо Рина совершенствовала песню про жирафа, сводя с ума режиссера Спиридонова. Насчет автора стихов я вообще молчу. Я решила не предупреждать Витю Лунина, когда будет эфир. А просто заранее выписать ему гонорар с учетом огромного морального ущерба.

– Как это? – удивлялась Рина Васильевна. – Надо позвонить поэту, предупредить. А то неудобно, в самом деле…

– Хотите, дам телефон? – почтительно отвечала я. – Ему будет приятно с вами познакомиться!..

У нас даже техника глючила: перегрелся магнитофон.

– Давайте поставим его в холодильник! – предложила Рина, свежая, исполненная беспощадного вдохновения.

В то время она как раз ездила в Ленинград на съемки «Шерлока Холмса». Режиссер Игорь Масленников рассказывал: все, кого он пробовал на роль хозяйки квартиры на Бейкер-стрит, были типичные русские старухи. А ему хотелось найти пожилую актрису, которая воспринималась бы как европейское существо.

Такой была только Рина Зеленая.

Ему возражали:

– Да она совсем старая и давно выжила из ума.

– Что касается «выжила из ума», – заметил потом Масленников. – Она была самым трезвым, самым остроумным, самым ироничным человеком на съемочной площадке.

О приключениях Шерлока Холмса сняли пять фильмов, работа над образом миссис Хадсон растянулась на семь лет. На съемочной площадке «Шерлока Холмса» Рине Зеленой исполнилось восемьдесят пять.

– Теперь прошу звать меня Руина Зеленая! – потребовала она.

Что интересно, второй режиссер «Шерлока Холмса» был тоже Виктор Анатольевич, как наш Спиридонов. А его ассистентка – Марина.

– Виктор Анатольевич? – отвечала по телефону Рина уже всем режиссерам без разбору. – Вы мне не нужны. Мне нужна только Марина!

Последняя строфа у автора была такая:

– Не могу, – стонала Рина, – произносить «обаятельный», «очаровательный»! – и переделывала, переделывала, топтала, крутила и вертела. Пока не получилось:

– До чего украшает поэзию вовремя сказанное прозаическое слово! – говорил поэт Яков Аким.

– Где вы видели актрису, которая на каждую мелочь – от капустника до проходных ролей – кладет жизнь? – спрашивала Рина.

Ох, как она волновалась за свой номер в нашей передаче. Хотя новелла про мальчика Никиту, внука Тамары Тихоновны, сто раз была обкатана под смех и аплодисменты публики.

– Взрослые смеются. Но будет ли смешно детям? – переживала Рина.

– Конечно, будет! – уверяла я.

Да еще подарила гибкие грампластинки, купленные в магазине «Мелодия» на Арбате: песни в ее исполнении из кинофильмов «Буратино» и «Красная Шапочка».

(Сергей Михалков рассказывал: будучи военным корреспондентом, на передовой услышал горестный разговор солдат, мол, «чертовы фрицы вдребезги разбили Рину Зеленую». Речь шла о виниловых пластинках с записями Рины, разбитых во время воздушного налета.) Рина много выступала на фронте. Осенью 45-го в Берлине расписалась на рейхстаге.

Большими буквами зеленым фломастером она подписала нам пластинку:

марине и сереже от рины зеленой.

А свою книгу «Разрозненные страницы» подписывала монументально:

рина зеленая. хх век.

В начале декабря мы встретились на Шаболовке. Был теплый дождливый декабрь 1982 года. И хотя её привезли на машине, она все равно умудрилась промочить ноги.

– У меня ботинки – на картоне, – элегантно объяснила Рина.

В студии носились дети. На полу в стеклянных вазах были разложены яблоки, баранки, всех предупредили, что это реквизит и ничего нельзя трогать. Юрий Ананьев, дрессировщик из Уголка Дурова, в коричневом велюровом пиджаке с огромными карманами, набитыми вафлями и печеньем, в широченных брюках цвета соленого огурца и красной рубашке, усыпанной блестками, сверкал, как жар-птица. Его медведь Амур метлой подметал студию, вальсировал, играл на трубе.

Гримерша Нина приклеивала Рине длинные ресницы, прилаживала надо лбом ободок с эффектными черными перьями, возможно, африканской птицы марабу.

– Эти ресницы – такая сволочь! – сказала Рина. – А как вам мои перья? Это страшно модные перья.

Нина сделала ей на затылке аккуратный пучок и спросила:

– Подбрить шею?

– Бритая шея – это гадость, – ответила Рина. – Перчатки!

Я подала ей черные шелковые перчатки по самый локоть. Она встала и взяла меня под руку.

Нина, улучив минутку, рассказала, что гримировала Рину ровно десять лет назад. Тогда ее тоже всюду водили под руку. Потом она – раз! – и исчезла. Все с ног сбились, искали. А та пробралась в аппаратную и придирчиво отсматривала снятый материал.

– Ну? – сказала Рина Васильевна. – Ведите меня к свету ваших рамп.

В кадр она должна была войти после вопроса – откуда берется электричество.

– Я просто вам удивляюсь! – произнесла она, появляясь на экране монитора с нимбом черных перьев над головой. – В наше время научно-технической кибернетики, понимаете ли, это каждый знает. Но раз у вас возник такой вопрос – я вам помогу: вы подходите к выключателю и дергаете за веревку!

Музыка и аплодисменты встречают ее шутку. Рина Зеленая улыбается детям. Дальше ей задают вопрос – как усмирить разбушевавшегося мальчишку, если все испробовано и ничего не помогает?

– Знаете, – произносит она, – сейчас очень непедагогично рассказывать при детях непедагогичные истории. Но я все-таки расскажу один крохотный случай.

До этого момента дети шумели, болтали, дрались, режиссер Спиридонов шипел:

– Кто будет орать, того не покажут по телевизору!

И вдруг все стихло, угомонилось, улеглось. И в полной тишине Рина Зеленая начала рассказ:

– Мы с Никитой долго были соседями и дружили. Только мне казалось, что для своих четырех лет он какой-то слишком воинственный и даже немного кровожадный. Проходя мимо его дверей, постоянно я слышала вопли или зловещий шепот. Это он ломал свои игрушки и комментировал: «Они ка-ак навалились! Ка-ак оторвали у него все ноги, а он как вскочил, как схватил кубик и как стал их душить! Потом выхватил саблю и всех их тогда убил!»

Мы с Юрой-дрессировщиком засмеялись. Но дети сидели до ужаса серьезные.

– Однажды, – продолжала Рина, – когда он вопил слишком громко, я пообещала, что усмирю его в течение нескольких минут. Ни мама, ни бабушка – никто не поверил. А я вошла в комнату и говорю: «Нико, ты можешь мне помочь?» – «Могу, – ответил Никита. – Чего тебе надо?» – «Мне нужно, чтобы ты написал стихи».

В студии стояла такая тишина, как будто это был детектив, а не юмористический рассказ. Никто не кашлянет, не шевельнется. Даже медведь Амур замер, и Юрина дворняга Эммочка, похожая на здоровенного мутанта-спаниеля, затихла и прекратила выпрашивать вафли.

– «Рина, ты свободна? – врывался ко мне Никита. – Я уже придумал заглавие „Зима“. Только у меня нет еще рихмы!..» – пыталась растормошить зрителей Рина. – Иногда мы долго спорили и ссорились. «Ну, нет, так не пойдет», – заявлял он, когда я что-нибудь предлагала. «Ну, а это совсем никуда не годится, – говорила я. – Как это может быть такая строчка? „Иду я, видно, в валенках по горке ледяной“?»

Гробовое молчание.

– Сочинять нам приходилось довольно редко, – мужественно продолжала Рина. – Мы оба занятые люди, иногда он заявлял мне: «Слушай, я сейчас ухожу с бабушкой гулять, а ты пока садись и сочиняй мои стихи».

С великим сочувствием глядели дети на Рину Зеленую, в неодолимом безмолвии внимали ее рассказу. Их вдумчивые лица так и не озарились улыбкой, даже когда она прочла плод их совместного творчества с Никитой – стихотворение «Гроза»:

Отчаянным взором окинула Рина поле боя, где ее армия потерпела полное поражение, и гневно двинулась на меня.

– Ах вы, противная Маринка! – зашипела она. – Я вам говорила – дети не поймут этого юмора! Почему вы не верите, черт вас всех подери, что у моих рассказов есть точный адрес?

Тут из-за ширмы выскочил Спиридонов и воскликнул, потирая ладони:

– Превосходно! Только теперь развеселите их как-нибудь. А я при монтаже соединю – ваш рассказ и веселый детский смех.

– Это как же мне их развеселить? – демонически спрашивает Рина.

– Ну, расскажите им что-нибудь, – он пожал плечами. – Как вы снимались в кино…

– Вот пойдите и расскажите, как вы снимаете свои передачи! Уверяю вас, это о-очень смешно!!!

После чего поворачивается и идет обратно к детям. А те уже усталые, голодные, зажаренные юпитерами. К тому же Спиридонов вслед Рине Зеленой заорал:

– Кто съел все баранки???

Публика насупилась.

Рина бросает ему на ходу:

– Вынуждена признаться, Виктор Анатольевич, хотя мне страшно неудобно: я знаю, кто съел ваши баранки!

– Кто? – спрашивает он сердито.

– Я! – отвечает Рина с ослепительной улыбкой.

Раздался долгожданный детский смех.

– И вообще, – она повела плечами, – надо с уважением относиться к детям. Лично я даже записываю их высказывания. Вот, например: «…Когда Мите в первый раз сделали прическу с боковым пробором, он страшно возмутился: „Я не буду так ходить! Так только женщины причесываются“. „Тогда скажи, – спросила я, – какая же прическа мужская, по-твоему?“ – „…Ну, хотя бы лысина“».

Все так и покатились, а Рина продолжала:

– «Мишенька, ты своим рыбкам воду менял?» – «Нет, не менял. Они еще эту не выпили».

– «Папа, купи мне барабан. Не бойся, я тебе не помешаю – я буду барабанить только ночью, когда ты спишь!..»

Под натуральный детский хохот к ней выбежал косолапый Амур с букетом. В букет была вложена записка: «Дорогая Рина Зеленая! Считаю, что билет на представление в Театр зверей нужно отдать Вам. Буду за Вас хлопотать перед жюри. Об одном прошу, спойте песню про медведя. Всегда Ваш – Амур».

– Дорогой товарищ Амур, – отвечала ему Рина. – Я с удовольствием спою, я очень хорошо пою! Но автора попросили написать песню про медведя, а он как раз страшно занят и написал про зверя из совершенно другого полушария!

Все это она придумала – от слова до слова.

И неожиданно добавила:

– Кстати, однажды медведь прокусил мне руку. В мою руку налили сгущенки, и он ее лизал, а я заговорилась, он все слизал и прокусил насквозь. Но! – она сделала эффектную паузу. – У него, оказывается, та-акие чистые зубы, что мне даже не делали уколов, а просто обмотали руку тряпкой – и всё.

Неотвратимо приближался момент, когда Рина должна была исполнить песню про жирафа. А надо сказать, несмотря на все наши старания, не было такого случая, чтоб она всю песню целиком спела сама. Мы то пели вдвоем, то по очереди, то я начинала – она заканчивала, словом, насчет ее сольного номера у меня были серьезные опасения. Я честно поделилась ими со Спиридоновым.

– Что-нибудь придумаем, – ответил он озабоченно. – Будем снимать по куплету с остановками. Главное – вовремя открывать рот!

Зазвучала музыка. Рина вздохнула и запела – ярко, свободно, каждое слово на месте, как влитое. Ничто не было упущено из виду, ничто не забыто. Живой молодой жираф пробирался сквозь непролазные джунгли. И точка.

Как только стихли последние аккорды, я бросилась к ней, чтоб обрушить на нее свой восторг.

– Не подходите ко мне! – гневно произнесла она. – Я вас предупреждала. Я просто удручена. Это халтура.

Вконец ошалелый мальчик уставился на нее, как на восьмое чудо света.

– Ну что? – строго сказала Рина. – Ты так и будешь стоять, открыв рот?

Какой-то мужчина приблизился к нам с добродушной улыбкой.

– Сейчас Рина Васильевна развеселится, – сказал он. – Вы узнаете меня? Я делал вам фотографии для книжки.

– Разумеется, узнаю́, – ответила она ему ласково. – Это Володя – очень хороший человек. А это – Марина, очень плохой.

Ерунда, у нас получилась отличная передача. Порой внимательная тишина в зале мне кажется более ценной, чем смех. Но понимаю: страшный сон клоуна – ты на манеже, а публика безмолвствует. Притом что клоуну, как говорил Леонид Енгибаров, ничего не стоит перенести вас из конца в конец этого огромного мира…

– Это изумительно ужасно! – сказала на прощание Рина, когда я проводила ее домой.

…И позвонила ей через два года. В объединении «Экран» снимали мультфильм «Подарок на новоселье» по моей сказке. Пустыня, барханы – всё было готово. Образы героев придумал художник Борис Ардов:

Черепаху, Тушканчика и харизматического Дикобраза, чем-то смахивающего на самого Борю. Тушканчика согласился озвучивать Михаил Кононов, Дикобраза – Георгий Бурков, на роль Черепахи все хором сказали: «Рина!»

– Рина Васильевна, здравствуйте, вы меня, конечно, не помните…

– Конечно, Марина, почему я должна помнить вас… так долго?

– Не согласились бы вы озвучить одну героиню в мультфильме?

– Какую?

– М-м… Черепаху.

– ОБРАТНО ЧЕРЕПАХУ???

– Вы только сразу не отказывайтесь. Вот привезу сценарий, почитаем вслух, тогда откажетесь.

– Вы будете у меня через полчаса? – спросила она.

– Через полтора.

– Откуда же вы прётесь?

– Из Орехово-Борисова.

– Что ж, – промолвила Рина. – Доезжайте до «Парка культуры». Перебирайтесь на ту сторону. Садитесь на троллейбус, в основном это «Б». Всех дураков, которые едут в троллейбусе, спрашивайте, все будут говорить разное… Спокойно плетитесь мимо громадного дома на куриных ногах. И по тайге – асфальтовая дорожка. Третий подъезд, код: «девятка», «пятерка», «тройка». Я говорю, как Пиковая Дама, вы должны запомнить.

– Я же у вас была, я помню.

– Разве можно что-нибудь помнить в вашем возрасте?

– Я помню все связанное с вами.

– А, это может быть, так бывает. – Она помолчала. – Кстати, зачем я вам понадобилась? Любая актриса могла бы с этим справиться.

– Но так, как вы, – никто!

– Люблю грубую лесть, – сказала она. – В «Шерлоке Холмсе» я не произношу буквально ни единой фразы, но все утверждают, что я лучше всех. Ираклий Андроников позвонил: «Рина, ты там сама респектабельность». А одна молодая женщина-критик заявила: «Вы так по-английски просыпаетесь…»

Я тоже похвалила миссис Хадсон.

– Вы это не потому, – подозрительно спросила Рина Васильевна, – чтобы я сыграла вашего тушканчика? Нет? Ну, тогда напишите мне мою роль крупными буквами. И не забудьте предыдущие реплики.

После чего добавила с обидой:

– Я озвучивала первые мультфильмы, которые хоть что-нибудь да значили. А в Министерстве культуры понятия не имеют, есть ли я, была ли, не дала ли дуба раньше Раневской? …В общем, езжайте осторожно, помните: КРУГОМ ВСЕ ПЬЯНЫЕ!

Жаль, звезды не сложились – и моя черепаха не встала в гордый ряд золотых героев нашей мультипликации, увековеченных Риной Зеленой: Вовка из Тридевятого царства, Лягушонок, который ищет папу, Щенок, тщетно пытавшийся узнать, кто сказал «мяу…». Рина отпугивала режиссеров стремлением к совершенству. Например, первое, что она говорила, получив роль:

– Как все шаблонно!

И аккуратно переписывала текст с исправлениями в школьную тетрадку…

Почему-то нам кажется, что великий человек плотно окружен родней, друзьями, почитателями. Никому и в голову не приходит, каким он может быть одиноким.

Я помню, у нее в доме всегда были гости. Особенно в тот сентябрь 1984-го – дверь открыл совсем взрослый Никита. Я стою на пороге с букетом лиловых астр, в длинном белом шерстяном пальто, которое мне связала мама.

Рина обомлела.

– На какое же время года оно рассчитано?

– На любое.

– Валерия Федоровна! Валерия Федоровна!

Из кухни вышла прекрасная женщина с очень знакомым лицом.

– Знакомьтесь, это сценарист Марина Москвина принесла отвратительный сценарий.

– Ну и хорошо, – Валерия Федоровна мне ободряюще улыбнулась. – А то что ж вам – хорошие да хорошие?

Мы уединились в комнате, я читала сценарий, а Рина комментировала:

– Вылитый Винни-Пух! Содрала у Заходера. И почему все песни – нечленораздельно?

– Потому что у них во рту мороженое.

– А как это скажется на оплате?

С кухни доносились веселые голоса и запах пирога…

…На исходе восьмидесятых Рина стала обитателем Дома ветеранов кино. Она почти ничего не видела и с трудом передвигалась после перелома шейки бедра. В Доме ветеранов ни с кем не дружила, хотя знала всех.

– Бог покарал меня долголетием, – говорила она.

Увы, рыцарь Ланселот ничего не знал о бедствиях короля Артура.

Только чувство юмора не изменило ей в трудные времена.

Как-то во время прогулки Рина оступилась и упала. Встать не смогла, дожидалась, когда кто-нибудь пройдет мимо.

– Обратите внимание! – заметила она. – Здесь валяется Рина Зеленая!

Врачи, ставшие свидетелями ее последних дней, говорили:

– Рина не шутила только в коме.

Первого апреля 1991 года Рине Зеленой собирались присвоить звание народной артистки Советского Союза. В этот день она окончила свой жизненный путь, а вместе с ним и свой неустанный поиск.

Узнав о новости, в правительстве не дали хода документам.

– Поверьте, Марина, – сказала она, но я ничего не услышала, – такое может случиться только со мной…