Да, сердце мое, взрослеть больно.

И в семнадцать, и в двадцать девять.

Это выглядит так: первая неделя августа, солнечный день, суббота, автомобильная мойка, в руке кока-кола, тебе сообщают о том, что ты больше не нужен, прости, тяжело говорить, еще раз прости, так часто бывает в жизни. Это вполне предсказуемо, закономерно и ожидаемо: «Ну когда уже будет развязка спектакля? Я же чувствую, что она точно будет!» – однако момент икс все равно заставляет вздрогнуть: безусловно рана затянется, кровь остановится, вопрос времени, но плакать хочется, плакать очень и очень хочется. Это чистое и важное знание: решение верное, неизбежное и на самом-то деле обоюдное, только я был и есть настоящий трус, чтобы озвучить его на опережение, какое же облегчение, какое же дикое облегчение, что не мне пришлось лепетать, мол, прости, тяжело говорить, еще раз прости, так часто бывает в жизни. Это мамины причитания, прочитав и вспомнив о которых, она наверняка расстроится: «Как ты будешь существовать дальше-то?» – и моя попытка ее утешения, как-то даже комично, нелепо и немного обидно, если вдуматься – «моя-попытка-ее-утешения». Это проживается вот как: первая ночь в новой съемной квартире, фейерверк за окном раскрашивает рыдания, одинокая кружка, тульский пряник, фасоль консервированная, слишком мало для сносного ужина, слишком мало для сносного «завтра», некому написать: «купи по пути домой:

– хлеб бородинский,

– белый кунжут в бумажном пакетике,

– сыр адыгейский (с перцем),

– базилик;

– грушевый сидр;

– что-нибудь к чаю,

в магазине через дорогу, пожалуйста?»