Две свободные спальни практически одинаковы, поэтому я закатываю чемодан в комнату с забавной лампой-шляпой и ставлю его на складной стул для багажа.

Когда мама велела мне собрать вещи для поездки в Вермонт с одной ночевкой, я не смогла толком заполнить дорожную сумку. Две смены одежды и нижнего белья, пижама-комбинезон, резинки для волос, расческа и зубная щетка – вот и всё. Но мама битком набила большой виниловый чемодан, тот самый, с которым прибыла из Индианы много лет назад. Она взяла изрядную кучу теплых джемперов, шерстяных юбок и хлопковых водолазок, джинсы, вельветовый костюм, тренировочные штаны, одежду для йоги, фланелевую ночнушку, халат, тапочки и гору носков и нижнего белья, чтобы пару недель продержаться без стирки. Еще она упаковала мохеровый плед, которым любила закутывать ноги, когда смотрела телевизор на диване, свою свадебную фотографию в рамке, кофейную чашку с надписью «Будь эспрессивной» и резную деревянную шкатулку с бисерными ожерельями и сережками. Чтобы застегнуть на чемодане молнию, нам обеим пришлось на него сесть. После того как я вернулась в Буффало и прошел месяц, а мать так и не появилась, я вспомнила про ее чемодан и решила, что она, видимо, изначально планировала ехать дальше без меня. Возможно, так оно и было. Но со временем я обнаружила, что тот самый старый чемодан всегда трещит по швам, даже когда мать приезжает к нам всего лишь на выходные. Путешествия налегке, как‐то сказала мне она, сильно переоценивают.

Для нынешней поездки я бы собрала побольше вещей, но меня сдерживал лимит на размер ручной клади. Поэтому пришлось ограничиться самым необходимым. Я встряхиваю дождевик и вешаю его в стенной шкаф вместе с двумя платьями и парой блузок. Забрасываю туда же босоножки и ботинки, а остальную одежду складываю в комод. Ночную рубашку сую под подушку, включаю зарядку от телефона в розетку у тумбочки и ставлю косметичку со средствами гигиены на столик под зеркалом, где держать их кажется тактичнее, чем в общей ванной. Закрываю пустой чемодан и прячу его в угол.

Странно иметь так мало имущества. Обычно меня окружает уйма предметов. Мои пожитки, бабушкины, вещи, принадлежавшие дедушке, которого я почти не помню, и отцу, которого не помню совсем. Бабушкин дом – а я все еще считаю дом ее собственностью, хотя владею им одна уже три года, – переполнен картинами, книгами и всяческим барахлом, включая старые школьные пеналы и жестяные коробки от конфет, которые собирал мой отец. Есть корзины с пряжей – бабушка вязала шерстяные платки, – старые экземпляры журналов «Поле и ручей» и «Нью-йоркер», удочки и рыболовные катушки. В кухонных шкафах припасены полуфабрикаты, в столовой стоит бабушкин свадебный сервиз, полки в кладовке завалены подсвечниками, скатертями и старыми сборниками комментариев к Торе. В бельевом шкафу в коридоре на втором этаже лежат не только простыни, которые я купила на распродаже в прошлом месяце, но также детское одеяльце моего отца, бледно-зеленое, обшитое белой тесьмой, и старые хлопчатобумажные спальные мешки, которые бабушка приберегала для пикников. Дом проникнут теплом и уютом семейной истории, воспоминаниями о родных, и я люблю его.

Но в этой скромной комнате с практически пустыми шкафом и комодом меня вдруг охватывает радостное возбуждение. Словно я перестроила свою жизнь по советам Мариэ Кондо [4], но, вместо того чтобы оставить самые памятные вещи, вцепилась в предметы без истории, никогда не принадлежавшие никому, кроме меня. Здесь только самое необходимое: одежда, принадлежности для ванной, для сна и ничего больше. Это дает ощущение, будто все возможно.