– Э-эй! Есть кто‐нибудь?

В саду топчется седая дама в двубортном плаще с поясом.

– Гляди-ка, – говорит Уайетт, стоящий рядом со мной у окна, – женщина-детектив. – Он перевешивается через подоконник в той же манере, как встречал меня, но на этот раз произносит: – Аиньки, дорогуша! – И потом мне: – Пойдем знакомиться с соседкой?

В прихожей вновь прибывшая представляется как Эмити Кларк из Калифорнии. У нее доброе миловидное лицо, и вблизи она выглядит моложе, чем сверху. Ей, вероятно, слегка за пятьдесят: примерно ровесница моей матери, хотя без разноцветных перышек в волосах и браслетов на запястьях. Эмити напоминает некоторых моих состоятельных клиенток: та же скромная, обманчиво простая, но несомненно дорогая одежда. Густые волосы до плеч подстрижены у искусного мастера.

Эмити без промедления обходит коттедж.

– Стойка для зонтиков! Восторг. Дровяная печь! Надеюсь, ночи будут прохладными. – Она гладит плед, лежащий в корзине. – Кашемир. Как мило. – Проводит пальцем по книгам на стеллажах и вынимает один том: – Привет, моя прелесть. – Открывает книгу, подносит к лицу и вдыхает запах страниц. – Вы знаете, что мистер Дарси жил в Дербишире? – Она с игривой улыбкой смотрит на меня. – Вы молодая и симпатичная. Не замужем?

– К счастью, нет, – говорю я.

Она с прищуром глядит на меня.

– Значит, не ищете холостяка с огромным состоянием, выходящего из пруда в мокрой рубашке?

– Мать честная! – выдыхает Уайетт.

Эмити хихикает.

– Извините, профдеформация. Я пишу любовные романы. – Она идет в кухню, где заглядывает в холодильник и поочередно открывает шкафы. Вынимает пачку овсяного печенья. – Бисквитики! – Поворачивает банку с джемом. – Как думаете, здесь есть «Мармайт» [3]? До смерти хочется попробовать. – Оглядывается вокруг, уперев руки в бока. – Точь-в‐точь как я и представляла. Уютно и миленько. Очень по-английски. – Берет чайник. – Опрокинем по кружечке?

Уайетт с готовностью соглашается, а я отказываюсь: не люблю чай. Говорю соседям, что сварю себе кофе, и прошу налить в чайник воды и на меня. Эмити открывает ярко-красную жестяную чайницу.

– Ну вот, пакетики. Какое разочарование. Ну все равно заварим как полагается. – Она берет с полки керамический чайник, снимает крышку и бросает туда два пакетика.

Уайетт сидит за кухонным столом, вытянув длинные ноги на середину кухни. Эмити улыбается каждому из нас по очереди: вероятно, соседи по дому очаровали ее не меньше, чем сам коттедж.

– Поразительно, что все мы приехали в одиночку! А я думала, буду единственной без пары. Это, знаете ли, мне в новинку. Я с недавних пор в разводе. Не правда ли, «разведенка» звучит даже элегантно? Куда лучше, чем «брошенка». – Не похоже, чтобы она сильно сокрушалась насчет расставания с мужем.

Вода закипает, и Эмити несет заварочный чайник на стол вместе с двумя кружками. Я тем временем наливаю кипяток во френч-пресс, жду, когда молотые зерна кофе всплывут, и нажимаю на поршень. Уайетт и Эмити оба очень открытые и разговорчивые; надеюсь, они не ждут того же от меня. Как объяснить, почему я здесь, если сама еще не поняла? Я переливаю кофе в кружку и сажусь вместе с ними за стол. Эмити поднимает крышку чайника, говорит: «Пока не готово» – и кладет ее на место.

– Вы собираетесь поработать над новой книгой? – любопытствует Уайетт.

– О нет, я тут чисто для удовольствия. Всегда хотела навестить английскую деревню, а расследование убийства – это так интересно. Теперь‐то я одна и вот приехала развеяться. Совершенно необходимо отвлечься от серых будней. Впервые в жизни у меня случился творческий кризис.

Эмити рассказывает, что у нее вышло четыре книги и все пользуются достаточным спросом, чтобы издатель заказал новый роман. Но в последний год ей не пишется.

– Мне по-прежнему хорошо удаются первая встреча, взаимное влечение, даже жаркий секс и создание препятствий, разделяющих влюбленных. – Отставив мизинец, она наполняет кружки. – Но я никак не могу придумать правдоподобные способы вновь свести героев вместе. Все мои истории заканчиваются плачевно.

Даже странно. Эмми ничуть не похожа на пессимистку.

Она дует на чай и ставит кружку на стол, так и не сделав глоток.

– Мой последний роман рассказывает о любви фермера, выращивающего устриц, и певицы меццо-сопрано, которые познакомились на благотворительном вечере на Кейп-Коде. Он чистил устриц, пока она исполняла «Хабанеру», и стук раковин, падающих в ведерко, сбил ее с такта.

– Суперская первая встреча, – хвалит Уайетт, насыпая в чай две ложки сахара с горкой.

– А что дальше? – осведомляюсь я.

– Они влюбляются друг в друга, – говорит Эмити, – все идет как по маслу, но тут ее просят заменить оперную диву, у которой случился перитонит в начале длительных гастролей по Восточной Европе. Героине больно оставлять свою новую любовь, но от такого предложения она отказаться не может, поэтому порывает с устричным фермером и отправляется в Ригу, где обнаруживает, чего именно недоставало ее голосу, чтобы петь не просто хорошо, а великолепно.

Уайетт наклоняется вперед:

– И чего же недоставало?

– Разбитого сердца, – отвечает Эмити. – После каждого выступления ей аплодируют стоя. И теперь бедняжка застряла, оказавшись перед сложным выбором: предпочесть блестящую карьеру, славу и личное несчастье или вернуться домой ради настоящей любви и заурядной жизни. А я застряла, не зная, что писать дальше.

– А что, хороший финал, – говорю я. – Как в жизни. Мне нравится.

– Моим собратьям-писателям тоже нравится, – кивает Эмити. – Но я не хочу так заканчивать сюжет. Несмотря ни на что – я имею в виду предсказуемость, с которой у моего мужа, который теперь стал бывшим, снесло крышу после пятидесяти, – я верю в любовь. Ничего не могу с собой поделать. И мечтаю написать такую историю, от которой у читателей побегут мурашки по телу, настолько увлекательную, чтобы их потянуло снова открыть первую страницу и пережить все события еще раз. Для меня напряжение в книге допустимо только в том случае, если оно ведет навстречу радости.

Писательница отхлебывает чай. На кисти у нее несколько веснушек. Моя мать тоже все время стремилась к счастливому концу. Но почему‐то стремления Эмити не выглядят истерическими. Образы, теснящиеся у нее в голове, кажутся безобидными, даже приятными, совсем не опасными.

– Ну а ты? – спрашивает Эмити Уайетта. – Как ты оказался здесь один?

– Вопрос на миллион долларов, – говорит он. – Это будто бы подарок от моего друга.

– Почему будто бы? – Миссис Кларк доливает ему чаю.

– Потому что неизвестно, кто больше от этого выиграл, – говорит Уайетт, на сей раз кладя в кружку три чайные ложки сахара. – Я начинаю подозревать, что от меня хотели отдохнуть.

– И сплавили тебя подальше через океан? – догадывается Эмити. – Да не может быть.

Я опасаюсь, что Уайетт обидится, но он только смеется и говорит:

– Будем надеяться, что так, – хотя и не выглядит убежденным в этом. – Бернарда интересуют только птицы.

– Он орнитолог? – уточняет писательница.

Уайетт отрицательно качает головой.

– Орнифил, если можно так выразиться.

– Любитель птиц, да? – догадываюсь я.

Уайетт вздыхает.

– Даже не знаю правильного названия.

– А я не очень понимаю прелесть наблюдения за птицами. – Эмити снова отхлебывает чай. – В медовый месяц мы с мужем ездили на сафари в Кению, и однажды к нам присоединилась английская чета, приехавшая смотреть на птиц. Мы видели, как лев набрасывается на газель или как маленький жираф качается на длинных ножках, а женщину это совершенно не занимало. Она пялилась в бинокль на небо и восторгалась: «Ах, Найджел, гляди, ей-богу, это каштановая овсянка!»

Уайетт снова вздыхает.

– Спасибо за поддержку. – Он делает большой глоток чаю. – Бернард бредит птицами, а я бы хотел, чтобы так бредили мной. Ревную к птицам. Жалкая история, да?

Эмити протягивает руку через стол и похлопывает парня по руке.

– Ни капельки.

Через несколько мгновений молчания у меня появляется ужасное подозрение, что настает моя очередь.

Разумеется, писательница тут же спрашивает:

– А тебя что сюда привело?

Я ломаю голову, как бы получше изложить свои обстоятельства, чтобы избежать чрезмерного сочувствия, которого не хочу и не заслуживаю, но при этом не показаться черствой. В конце концов я выпаливаю:

– Мама без моего ведома купила для нас путевку, а потом умерла, и вот я здесь.

– Бедняжка, – качает головой Эмити, – ты еще слишком молода, чтобы терять мать.

Знала бы она…

– Соболезную, – произносит Уайетт.

– Ничего, – отвечаю я, – мы не были близки.

Теперь миссис Кларк ласково похлопывает по руке уже меня, но это почему‐то не раздражает.

– Мама, наверно, очень тебя любила, раз приготовила такой сюрприз, – говорит она. – Это очень милый подарок.

Ясное дело, Эмити любит сюрпризы. Как все оптимисты.

У меня нет желания продолжать разговор, поэтому я отодвигаю стул, встаю и, извинившись, иду разбирать вещи, пока разница во времени не подкосила меня.