Уайетта мы находим на улице возле гостиницы, он разговаривает по телефону.

– Посмотри, как улыбается. Прямо весь сияет, – говорит Эмити.

Уайетт прикрывает динамик рукой и поясняет:

– Это Бернард.

Не замечала у него раньше такого ласкового тона.

Он пританцовывает и надувает губы, словно старается сдержать улыбку.

– Ну ладно, ладно, – бормочет он и вдруг смеется в голос. – О господи, ты не представляешь, насколько было потрясающе, я выступил превосходно! Я был Пуаро, мисс Марпл и старшим офицером полиции Фойлом в одном лице, с драматическими паузами, и все такое. – Рот у него в полном смысле слова до ушей. – Да, перед всеми. Конечно, конечно. – Он слушает ответ, щеки пылают, глаза блестят. – Разумеется, ты всегда в меня веришь, но я не знал, что у меня получится.

Уайетт отворачивается, отходит от нас на несколько шагов и понижает голос. Он говорит слишком тихо, и слов не разобрать, но я отчетливо слышу одно: счастье в его голосе. Он весь фонтанирует, и не только потому, что хочет заново пережить свой звездный час: ему приятно рассказать о нем близкому другу, потому что успех только умножается, когда им делишься.

Наш коллега вертит головой, и на лице у него искренняя радость, но еще и облегчение, что дружба, которую он надеялся возродить, жива-живехонька. Он словно очнулся от забытья, где ему снились одни лишь кошмары, но вот настало утро, и при свете дня он удостоверился, что все будет хорошо, все пойдет как положено.

– Похоже, Бернард – отличный друг, – произносит Эмити.

– Вы о чем? – уточняю я.

– Я ни минуты не верила, что Бернард будто бы устал от Уайетта. Разве может надоесть такой миляга?

– Так почему же Бернард отправил его аж за океан?

– Думаю, Бернард знает своего друга лучше него самого. И хочет, чтобы у Уайетта были собственные увлечения.

Мы смотрим на нашего товарища, который все еще болтает по телефону, по-прежнему сияя.

– А говорите, что не умеете сочинять хеппи-энды.

Эмити улыбается.

– Этот сложился сам собой.

Уайетт переживает настоящий триумф, и мы наслаждаемся им, как гордые родители или, точнее, как хорошие друзья. Потому что за эту неделю, оказавшись в самых неправдоподобных обстоятельствах, мы по-настоящему сдружились.

На обратном пути к коттеджу машин на улицах почти нет, так что мы смело шагаем по проезжей части. Начинает накрапывать мелкий дождик, а зонтов и плащей у нас нет. Поэтому капли падают нам на головы и стекают по щекам. Лицо Эмити блестит в свете уличных фонарей. Веснушки Уайетта как будто потемнели и почему‐то кажутся особенно очаровательными. Мы говорим о том, что будет дальше, когда каждый из нас вернется домой: Эмити аж в Сан-Франциско, Уайетт в Ньюарк, а я в Нью-Йорк. У Эмити родились чертовски блестящие идеи для задуманного триллера, и она уже сообщила своему литературному агенту, что с любовными романами покончено. Уайетт надеется найти новую работу: пока не ясно, какую именно, но обязательно «что‐нибудь грандиозное». Мои планы, если таковые вообще имеются, еще менее конкретны. Я хочу переварить все, что узнала о матери, и попытаться выяснить остальное. Хочу прочесть до конца самую важную историю, которую мама никогда мне не рассказывала.

Шанс представляется раньше, чем я ожидаю. Не успеваем мы дойти до коттеджа, как телефон у меня звонит. Это Жермен. Благодаря Эдвине, которая напрягла свой обширный круг знакомых и вышла на одного социального работника, удалось найти моего деда. Он еще жив и находится в Дерби в доме престарелых «Дубки». Жермен предлагает мне отложить отъезд на день и вызывается отвезти меня в пансионат. Я обещаю подумать и перезвонить. Не уверена, что у меня хватит смелости.

Ничего удивительного, что Эмити и Уайетт подзуживают меня встретиться с новообретенным родственником.

– Это может быть твоя единственная возможность познакомиться с дедом, – говорит Эмити. – Кто знает, когда ты еще сюда приедешь?

– Разве не лучше знать его, а не воображать? – приводит аргумент Уайетт.

– Человека, чья беспечность подпалила детство моей матери? – парирую я. – Может, и не лучше.