– Нужно позвонить Жермен, – заявляет Эдвина. – Она поможет выяснить детали.

Старушка крутит диск старого черного телефона, очевидно все‐таки не липового, и рассказывает Жермен факты, которые мы, как нам кажется, установили. Мы слышим голос нашей распорядительницы, которая говорит все быстрее и громче. Эдвина отводит трубку от уха и объясняет:

– Она сейчас закроет магазин и придет сюда.

– Значит, мы правы, – кивает Уайетт. – Сьюзан Мэри Кроули, девятилетняя Сьюки, стала Скай Сэндерс.

– Интересно, откуда взялось имя Скай, – размышляет вслух Эмити. – Довольно близко к Сьюки.

– Бабушка считала это имя дурацким, – вспоминаю я, – но откуда оно взялось, я не спрашивала.

– Волшебная аркада, изогнутый шпиль, колокольчик, рассказы твоей матери про Стэнедж-Эдж – все это был не антураж сказок, а ее воспоминания, – говорит Уайетт.

Хозяйка дома вынимает из буфета бутылку шерри и наливает четыре рюмки.

– Мы уже празднуем? – интересуется Эмити.

– Нет, не могу, – мотаю я головой.

– Дорогая моя, это чисто в медицинских целях. – Эдвина вручает мне рюмку. – У вас потрясение.

Я залпом опрокидываю шерри, словно шот с текилой.

– Мама называла туалет уборной, – бормочу я. – Мне казалось, это простой выпендреж.

– Других признаков не было? – спрашивает Эмити.

Когда я была маленькой, мы с матерью ездили гостить в Индиану, и я спала в ее детской комнате, в старой кровати с сосновым изголовьем и буклированным покрывалом из шенили. В комнате стоял массивный кленовый комод, а на стене над ним висел в рамке рисунок единорога. Ну конечно. Такой же, как начирикан на форзаце книги про школу Меллинг.

– Ты когда‐нибудь видела младенческие фотографии твоей мамы? Или хотя бы в год-два, – спрашивает Эмити.

– Не знаю. Последний раз я была в Индиане в возрасте восьми лет. Помню только, что от дедушки Хэла пахло черной лакрицей, а бабушка Лу любила слишком долго обниматься. А однажды вечером она подала курицу с лапшой прямо поверх картофельного пюре.

Нет, пожалуй, я не могу вспомнить материнских фотографий из раннего детства. Дом в Индиане совсем не был похож на наше жилище в Буффало, где повсюду присутствовали милые напоминания об отцовском прошлом: детский альбом с фотокарточками и записями о том, как он впервые перевернулся на животик или начал есть твердую пищу, белая плетеная колыбель, в которой папа спал младенцем, его первые пинетки, дошкольные фотографии на фоне декорации с изображением елок, формуляр из библиотеки, которую он посещал в начальной школе.

А единственными предметами из прошлого матери были тот старый виниловый чемодан и книга о школе Меллинг. Я вынимаю телефон, чтобы еще раз посмотреть на снимки, которые прислала Ким. Возможно, книга появилась у мамы после пожара, перед самым отъездом в Америку. Но не исключено, что это было еще до пожара. В таком случае эта книга, находящаяся у меня с девяти лет, – единственное имущество матери, которое не сгорело. А значит, именно ее мама читала в тот вечер, сидя в пустой ванне. И взяла ее с собой в Индиану, а потом в Нью-Йорк и подарила мне на девятый день рождения.

– Я знала! Знала, что за спиной у вашей матери стоит сногсшибательная история! – Жермен врывается в коттедж, потрясая какими‐то бумагами. – Она была одной из нас. Вы тоже одна из нас! Она хотела привезти вас домой.

Она раскладывает страницы на кофейном столике. Это газетные статьи, распечатанные из интернета. В большинстве из них перечисляются подробности, которые нам уже известны. Некоторые заметки снабжены темными зернистыми фотографиями руин дома: обломки каменных стен и нечто вроде сломанной трубы. В одной статье имеется снимок изнуренной пожарной команды, которая боролась с огнем, другая запечатлела пожарную машину и обмякший брезентовый шланг на земле. Поодаль стоит худенькая светловолосая девочка в длинной хлопковой ночной рубашке и босиком. Узкие плечи укутаны шерстяным одеялом. Голова повернута к развалинам дома. Профиль с выступающим лбом, слегка вздернутым носом и, как это часто называют, безвольным подбородком знаком мне не хуже собственного.