Приняв душ и одевшись, мы снова стекаемся в гостиную. Уайетт, кажется, смыл свою тоску. Он стоит перед доской с фотографиями, как генерал, разрабатывающий план сражения, и перечисляет самые насущные вопросы:

1. Кто послал цветы Трейси?

2. Кто такая Пиппа и что парикмахерша намеревалась ей сказать?

3. Ради кого Трейси надевала и снимала черное неглиже? Ради владельца красной «теслы», которую Берт видел припаркованной позади здания, или ради Дева?

Пусть Дев думает, что я легла спать. Позвоню ему позже, когда он будет занят на работе.

Уайетт предлагает начать с плода, который сам падает в руки: с цветов.

– Мы знаем, что букет прислали от местного флориста, так давайте ему позвоним.

Эмити ставит телефон на громкую связь. Грубоватым деловым тоном она представляется как «ДС Кларк», что, я думаю, означает «детектив сержант», а может, «добрая самаритянка», черт знает. В любом случае писательницу явно веселит собственная уловка. Она объясняет, что ведет расследование убийства и что в интересах общественного порядка ей нужны сведения о том, кто недавно заказывал доставку букета из белых калл Трейси Пенни.

– Ну да, конечно, вы выясняете обстоятельства. – В голосе цветочницы слышится воодушевление, а то и некоторая нервозность. – То есть я хотела сказать: ах, как неожиданно. Что ж, посмотрим, белые каллы. Дайте подумать, вспомню ли я. Так-так, белые каллы. – Это первая плохая актриса из тех, кто нам пока встречался; поразительно, как ловко все остальные морочили нам голову. – Вот. Надо же, как интересно. Я хорошо помню заказчика, поскольку он не звонил, как нынче делает большинство, но пришел в магазин сам и заплатил наличными. Выгреб всю мелочь, которую нашел в кармане. Нескольких пенсов не хватило, но я махнула на них рукой. Мне показалось, для него это чрезвычайно важно.

– Вы спросили его имя? – осведомляется Эмити.

– Боюсь, что нет.

– А помните, как он выглядел?

– У него была прекрасная осанка.

– И темные волосы?

– Наверно, можно сказать и так, по крайней мере, те, что остались. Всего несколько прядей, трогательно зачесанных набок, чтобы прикрыть лысину. Извините, больше ничем не могу помочь. Хотя вот еще что: он хотел именно каллы, сколько бы они ни стоили. Я предложила гвоздики, они намного дешевле, но он отказался. Надеюсь, Трейси успела налюбоваться букетом, прежде чем… ну, вы понимаете.

– Наверняка. – Эмити нажимает на отбой.

– Не больно‐то много узнали, – ворчу я.

– Наоборот, – возражает писательница. – Не понимаю, почему я не подумала об этом раньше. Белые каллы – те же самые цветы, которые Трейси держала в руках на свадьбе, если верить фотографии на стене. Вот почему ей их отправили. Человек с зачесом поверх лысины и хорошей осанкой, пославший букет и написавший на карточке «Вечно твой», – Гордон Пенни.

– С чего бы Гордону слать цветы бывшей жене? – сомневаюсь я.

– Элементарно, Ватсон: он все еще безнадежно любит ее, – отвечает Уайетт.

– Почему безнадежно? – спрашиваю я. – Может, они бы сошлись снова.

Эмити бросает мне снисходительный взгляд, словно очаровательному, но не слишком смышленому ребенку.

– Карточка была в корзине с мусором, – объясняет она.

Уайетт берет красный маркер, подходит к доске и размашистым крестом перечеркивает фотографию Гордона Пенни.

– Мы исключили одного подозреваемого, – говорит он. – Гордону не нужны были деньги Трейси: он хотел снова завоевать ее сердце.