Когда я вхожу в коттедж, раскрасневшаяся Эмити скручивает в гостиной коврик для йоги – видимо, только что закончила утреннюю разминку. У Уайетта, который до сих пор щеголяет в пижаме и халате, осоловелое лицо и взъерошенные волосы, как у только что разбуженного малыша.

– Вечер удался? – спрашиваю я.

– Даже не напоминай, – бурчит он. – Кто же знал, что тривия – это игра со спиртными напитками.

– Ты играл в тривию? – Я обожаю эту викторину.

Эмити вручает Уайетту свою бутылку с водой и советует:

– Попей.

– Как успехи? – осведомляюсь я.

– Дай подумать. – Уайетт кладет ноги на кофейный столик. – Мы никогда не слышали о конкере [16], поэтому понятия не имели, сколько ударов за один ход позволено сделать. Потом я обнаружил полнейшее неведение относительно пагубных наклонностей Генриха Восьмого, и с этого момента все покатилось к чертям. К тому же нас с Эмити по очереди настиг момент личного унижения.

– Позорище! – поддакивает писательница, направляясь в кухню. – Как я могла не знать, что на десятифунтовой банкноте изображена Джейн Остин?

– Что я за кукабара, если не знал, какую птицу зовут смеющейся кукабарой? – восклицает Уайетт. – Гигантского зимородка, конечно, кого же еще!

Эмити возвращается, умудряясь нести в руках три кружки с кофе. Он оказывается крепким, и это очень кстати, поскольку ночной недосып уже дает о себе знать.

– Дебора и Наоми были на высоте, – рассказывает писательница. – Они обладают несусветным количеством бесполезных знаний. Скажем, им известно, что принц Гарри сделал предложение Меган Маркл за трапезой с жареной курицей, что в национальном гимне Греции сто пятьдесят восемь четверостиший и что толпа ангелов называется сонм.

– Теперь и вам это известно, Эмити, – замечает Уайетт.

Она улыбается:

– Верно. – И с ожиданием смотрит на меня, явно желая знать, как провела время я.

– Мы скучали по тебе, – подмигивает мне Уайетт. – Славная ночка?

– Да, – отвечаю. – Было прикольно. – Вот так, легкомысленно. Забава. Развлечение. – Но по пути домой произошло нечто очень странное.

Уайетт обхватывает кружку ладонями.

– Выкладывай.

– Может прозвучать совершенно бредово, – предупреждаю я, сажусь и рассказываю о виадуке, аркаде и о том, что пейзаж в точности такой, как описывала моя мать в одной из своих сказок. Мне почти хочется, чтобы друзья фыркнули от смеха, отмахнулись и призвали меня не глупить, однако они донельзя серьезны.

– Нет никаких сомнений, что твоя мать знала эти места. – Эмити берет доску с карточками и несет ее на стол. – Лебеди, колокольчики, церковь с покривившимся шпилем, Стэнедж-Эдж, а теперь еще и мост с пятью арками.

– Она определенно бывала здесь, – заключает Уайетт. – К гадалке не ходи.

– Я знаю маму и уверена, что она никак не могла здесь бывать, – настаиваю я.

– Может, ты не так уж хорошо ее знаешь, – возражает Эмити. – Трудно угадать, что происходит в голове у другого человека, каким бы близким он нам ни казался. Поверь, уж мне‐то это хорошо известно. – Она стучит по доске. – Думаю, она с кем‐то здесь повстречалась. И этот человек произвел на нее большое впечатление.

– Берт Лотт? – предполагает Уайетт, но тон у него неуверенный.

Писательница смеется.

– Не нужно знать маму Кэт, чтобы понимать: она бы не полетела в такую даль, чтобы замутить с Бертом Лоттом.

– Так зачем же она хотела приехать? – спрашиваю я. – Как мне это выяснить?

– Как нам это выяснить, – поправляет меня Эмити.

– Продолжим разыскания, – объявляет Уайетт. – Как хорошие ищейки, будем не только тормошить всех по поводу Трейси Пенни, но и задавать вопросы про Скай Литтл. А тебе, Кэт, нужно записывать все ассоциации, которые приходят на ум. Может, вспомнишь что‐нибудь существенное.

Раздается дверной звонок, и в голове у меня мелькает надежда, что ответ сам явился ко мне на порог и я наконец разрешу эту загадку раз и навсегда. Но Эмити возвращается с рыжим конвертом, который, по ее словам, доставила помощница Жермен, та, что с планшетом. Она должна была отдать нам результаты вскрытия вчера на квартире Трейси, но забыла.

– Так горячо извинялась; подозреваю, она получила от Жермен изрядную головомойку за нерадивость.

Эмити вынимает из конверта листок и кладет его на стол, чтобы мы все могли прочитать заключение одновременно. В нем много медицинской абракадабры, которая звучит достоверно, хотя мы все равно ничего в этом не смыслим. Потом мы переходим к сути. Вполне предсказуемо, что причина «смерти» Трейси – острая кровопотеря, вызванная раной на голове. Орудие нападения – «неустановленный предмет, похожий на молоток, но с острыми краями; удар нанесен гладкой поверхностью квадратной формы, приблизительно шесть квадратных сантиметров».

– Может, колотушка для мяса? – прикидывает Эмити.

Уайетт отрицательно качает головой:

– Она с зубцами.

Он берет чистую карточку, рисует квадратный предмет с длинной рукояткой, как мы его представляем, но мы теряемся в догадках, что это может быть. Расследование, кажется, затрудняется с каждым шагом. Мы ведем его уже четыре дня, и до назначенного срока, когда мы должны представить решение, остается полтора дня, а нам известно совсем мало: вероятный преступник – высокий мужчина с густыми волосами, который был в салоне с загадочным предметом, напоминающим молоток для отбивки мяса.

Уайетт рычит от досады. Он идет наверх в душ, где, по его словам, ему лучше всего думается. Услышав, как в трубах журчит вода, я спрашиваю у Эмити, не слишком ли серьезно наш товарищ воспринимает расследование.

– Неужели ему так хочется изображать труп в телешоу?

– Для него важна не награда, а победа.

Эмити снова идет в кухню. Я следую за ней.

– У него такой соревновательный дух?

– Думаю, ему не хватает цели в жизни. – Она набирает в раковину воду и льет средство для мытья посуды.

Ничего себе. Я целиком погрузилась в себя, в размышления о матери, о Деве и иногда о мнимом убийстве Трейси Пенни и даже не заметила, что мой долговязый новый друг недоволен своей жизнью. Я вспоминаю, что говорил Уайетт о своем друге. Подозреваю, что легкомысленная манера, с которой он рассказывает о Бернарде, вовсе не означает, что его не беспокоят их отношения.

– Чувствую себя тупицей. – Я беру кухонное полотенце и вытираю сковороду, которую вымыла писательница.

– Ты слишком строга к себе, – отвечает она, щелкнув меня по носу. Невероятно, но я даже не злюсь. – Может, ты просто не настолько взрослая, какой себя считаешь.

Кто сказал, что я считаю себя взрослой? Из дома Дева я сиганула вовсе не по-взрослому. Трусость и ребячество. И к тому же не звоню и не пишу, чтобы извиниться или дать знать, как я себя чувствую.