В квартире Трейси одна спальня и гостиная с кухонным уголком и столом на двоих. Жилище традиционно женское и удобное, но слегка неряшливое. Одна из белых кружевных занавесок не подшита и спадает к пыльному подоконнику. На столе ваза с белыми каллами, но цветы начинают буреть, а вода мутная. Вешалка у дверей, нагруженная красивыми пальто и куртками, кажется, вот-вот опрокинется.

Нам отведено всего пятнадцать минут, поэтому мы решаем не обсуждать возможные улики на месте, а сделать побольше фотографий и рассмотреть их позже. На стеклянном кофейном столике лежит документ с заголовком «Официальное уведомление о расторжении договора аренды, выданное Трейси Пенни, единоличной владелице салона “Прическа на загляденье”», где подробно изложена последовательность процедуры выселения, намеченного на будущую неделю. Я фотографирую его, как и ежедневник, раскрытый на дате, приходящейся на второй день после убийства Трейси, с трижды подчеркнутым напоминанием «Сказать Пиппе!». Еще я запечатлеваю открытый разворот фотоальбома с обложкой из искусственной кожи, который содержит снимки молодой Трейси на конюшне: она ведет лошадей с сидящими верхом детьми, помогает ребятам чистить животных, прикреплять седло. На рубашке у нее логотип «Конюшни Уитби» – вероятно, та самая школа иппотерапии, которую упоминал Гордон. На столе также лежит журнал «Волосы», засаленный на статьях о трендах причесок в стиле барбикор и тикток, каждую из которых я фотографирую безо всяких логических объяснений. Я ловлю себя на чувстве вины из-за того, что рыскаю по квартире Трейси, и приходится напомнить себе, что на самом деле она тут, может, даже не живет, да и в любом случае сейчас это бутафория.

Уайетт вынимает из корзины для бумаг крошечную белую карточку и отдает ее мне. Под названием «Цветы Уиллоутропа» от руки написано: «Всегда твой». Я делаю очередной снимок.

Постель Трейси не убрана, розовые простыни разворошены и слегка примяты, словно кто‐то совсем недавно лежал на них. На полу возле стенного шкафа валяется черное шелковое неглиже, какое надевают специально, чтобы его сняли. Надеюсь, у Эмити хватит бумаги отпечатать снимки.

В кухонном уголке чисто, за исключением нескольких тарелок в раковине. Холодильник почти пуст. Там нет ничего, кроме миски обжаренного миндаля, стаканчика с обезжиренным греческим йогуртом, большой упаковки салатной смеси и пластикового контейнера с ядовито-желтыми макаронами с сыром. В морозилке только жирное мороженое с шоколадной крошкой.

– Могу заключить, что по вопросу диеты покойную раздирали противоречия, – говорю я, надеясь рассмешить друзей, но ни Уайетт, ни Эмити не отвечают.

Они застряли у низкого столика спиной ко мне. Я вклиниваюсь между ними, чтобы узнать, куда они смотрят. На столике – бутылка джина и два стакана. На бутылке виднеется знакомая синяя этикетка.

– Джин Дева, – определяю я. – Вот и хорошо. Значит, бизнес худо-бедно держится на плаву.

Эмити загадочно хмыкает.

– Не уверен, что бутылка покупная. – Уайетт берет лежащую на столе рядом с одним из стаканов карточку и протягивает ее мне. Там написано: «Трейс, спасибо за… за всё. Целую-обнимаю, Дев». – У него густые темные волосы, – напоминает Уайетт.

– И он высокий, – кивает Эмити.

– И что? – спрашиваю я.

– Любопытная соседка сказала, что клиент, который навещал Трейси по понедельникам, когда салон закрыт, был высоким и с густыми темными волосами, – объясняет Эмити.

– Бар Дева открывается только в восемь, – добавляет Уайетт.

– А что ему здесь делать? – ворчу я. Лукавый чертяка, конечно, мог и соврать, но какой у него мотив?

Эмити оборачивается на спальню. Я слежу за ее взглядом и тоже смотрю на неглиже.

– Думаешь, Дев спал с Трейси? – говорю я.

– По сюжету, – напоминает Эмити. – Не забывай, что все это понарошку.

– Судя по всему, он липовый, а не реальный персонаж, – заключает Уайетт. – Он может быть убийцей.

А ведь у себя дома Дев действительно проговорился, что преступник – мужчина. Я прокручиваю в голове наши встречи: на центральной лужайке, во время ужина в честь начала игры, в его домике, в машине, на Стэнедж-Эдж. Не упомянул ли он чего‐нибудь, что поможет подсказать убедительный мотив убийства Трейси? Если и упомянул, то только до нашего путешествия на Стэнедж-Эдж.

– У нас есть вопросы к обворожительному винокуру, – объявляет Уайетт.

– Схожу в бар сегодня вечером. – Не могу отрицать: меня возбуждает мысль о том, чтобы надавить на Дева.

– Пойдем вместе, – предлагает Эмити.

– Вы намекаете, что мои аналитические способности могут ослабеть из-за…

– Либидо? – подсказывает Уайетт.

– Я собиралась сказать «эмоций», – возражаю я.

От Трейси мы идем в единственный индийский ресторан в деревне и, заказав карри, обсуждаем улики, которые нашли в квартире. Берта Лотта, которого Уайетт без конца называет другом моей матери по переписке, мы исключаем. У него теперь есть правдоподобное алиби, которое легко проверить, а уведомление о выселении на кофейном столике говорит о том, что, стараясь выдворить Трейси, он предпринял законные шаги и через месяц должно было состояться судебное заседание. Бессмысленно убивать арендаторшу, чтобы освободить помещение, если есть шанс решить проблему в судебном порядке. Уже поздно звонить или идти к флористу Уиллоутропа, чтобы узнать, кто послал Трейси каллы, поэтому мы откладываем этот разговор на завтра. Также нам нужно поспрашивать у жителей, кто такая Пиппа и что Трейси собиралась сказать ей через два дня после того, как ее убили. Снимки из фотоальбома оказались бесполезными, поскольку не сообщили нам ничего нового, ведь нам уже известно, что когда‐то Трейси работала с детьми в конюшне.