Разговор за столом о детективных романах и телесериалах – невнятная мешанина имен, из которых мне известны лишь немногие. Упоминаются старший следователь полиции Фойл, любимец мистера Гроуберга, и две женщины, Анника и Вера, которые, видимо, не нуждаются в фамилиях. Еще фигурирует некто по имени Джозефина Тэй, как ни странно, одновременно признанный автор детективов и сыщица в серии романов, а также Флавия де Люс, чье имя напоминает название коктейля, но оказывается, что это героиня книги, одиннадцатилетняя любительница химии, которая распутывает преступления в английской деревне.

Эмити спрашивает у присутствующих за столом, что за человек, по их мнению, будет нашим злоумышленником, и, прежде чем кто‐либо успевает выдвинуть идею, Дебора сообщает, что в эссе, написанном Джорджем Оруэллом в 1946 году, высказано мнение, будто бы наиболее удовлетворяющий британскую публику тип убийцы в реальных преступлениях, притягивающих всеобщее внимание, является представителем среднего класса; он стоматолог или стряпчий, – дальше она изображает воздушные кавычки, – «тихий и уважаемый маленький человек», который совершает преступление, часто посредством яда, движимый страстью или страхом публичного скандала.

– А как же жадность? – спрашивает Бик. – Я сталкивался с откровенно убийственным денежным соблазном. Моя бывшая жена… – Тут он подпрыгивает, будто его пнули под столом ногой.

– Бик, пожалуйста, – цедит Селина.

– В «Нэнси Дрю» виноватым обычно оказываются нищеброды из неблагополучных районов, – говорю я.

– Нищеброды? – переспрашивает Дебора. – И что, по-вашему, это означает, юная леди? Книги о Нэнси Дрю менялись с годами, но самые ранние дышали классикой, расизмом и антисемитизмом. Та еще триада, а? «Преступники» всегда были бедны и невежественны и часто описывались как парни с темной кожей или с еврейской внешностью.

– Понятия не имею, какие издания я читала, но точно старые, у бабушки в доме, и, уж простите, мне они очень нравились, – говорю я. – Больше всех я любила подругу Нэнси Джорджи, наверно, потому, что она высокая, как я, и ничего не боится.

– Не извиняйтесь, мне эти книги тоже нравились. – Наоми прижимает руку к сердцу. – Джорджи Фейн была моей первой любовью.

Селина замирает, не донеся вилку до рта.

– В Нэнси Дрю ничего такого нет.

– Это как посмотреть, дорогая, – возражает Наоми, дотрагиваясь до руки Селины, которую та тут же отдергивает.

За столом повисает молчание.

– Пора сходить за пивом, – говорю я, поднимаясь. – Кому‐нибудь повторить напитки?

– Я возьму еще один бокал белого вина, – решает Эмити. – И пусть нальют побольше.