Яприехала навестить родителей на 50-ю годовщину их свадьбы. Мама сидела у кровати отца в отделении интенсивной терапии спиной к двери. Папа лежал без сознания, с сердечной недостаточностью и пневмонией в обоих легких. Атмосфера была не совсем праздничная. Мама как раз говорила отцу что-то ободряющее. Я стояла у двери и прислушивалась.

– Давай, Боб, дети рассчитывают на нас. Они запланировали большую вечеринку. Ты морской пехотинец. Мой морской пехотинец. Морские пехотинцы никогда не сдаются. Ты должен собраться!

Каждая мамина фраза была наполнена решимостью и усиливалась поднятым высоко в воздух кулаком. Мама точно знала, как разговаривать с морским пехотинцем, поскольку сама была морским пехотинцем во время Второй мировой войны.

– Борись, Боб. Борись!

Единственным посторонним звуком, который я слышала, было ровное «вжик-вжик», издаваемое аппаратом искусственной вентиляции легких, который поддерживал жизнь папы.

Наконец, мама похлопала его по руке и достала из кармана деревянные четки. Если ее ободряющие слова не смогли вернуть его к жизни, то это сделает Господь. Она ни на минуту не сомневалась, что папа поправится.

В тот мрачный январский день мне казалось, что это невозможно, но папа выкарабкался. Прошел еще целый месяц, прежде чем он вышел из отделения интенсивной терапии, и еще месяц до того дня, когда он почувствовал, наконец, на своем лице тепло солнца. Конечно, мы отложили все планы по празднованию их 50-летней годовщины. Но в день, когда папа вернулся домой, мы с братом и сестрами устроили на подъездной дороже веселую вече ринку.

Еще в больнице мы все заметили, что у папы появились некоторые проблемы с кратковременной памятью, однако врач объяснил, что это результат кислородного голодания, которое испытывал его мозг. Мы и понятия не имели, что частичная потеря памяти была лишь вершиной айсберга. Вскоре мама обнаружила, что папа больше не читает газету. Когда она спросила его, почему, он сказал, что ему просто неинтересно, но она подозревала, что причина была в чем-то другом.

Раньше мой отец разгадывал ежедневную криптограмму с рекордной скоростью. Теперь он даже не хотел на нее смотреть. Он с трудом определял время, не мог выписать чек, и самым грустным днем из всех был тот, когда он принес мне свою коробку из-под обуви, где хранились наличные деньги, и попросил пересчитать их для него.

Весь год папа копил деньги в коробке из-под обуви, и когда приходил счет на оплату налога на недвижимость, коробка из-под обуви пустела. Папа оставался с чувством выполненного долга.

Я села за обеденный стол, а он открыл коробку и подтолкнул ее ко мне:

– Это много. Не так ли?

– Да, папа. Ты отлично поработал в этом году.

Слезы навернулись на глаза, когда мой отец посмотрел на меня с невинностью ребенка, который не мог отличить пятидолларовую купюру от пятидесятидолларовой. Я рассортировала деньги и пересчитала его наличность. Общая сумма составила триста долларов.

– Папа, ты тоже хочешь пересчитать их?

Он попытался. Он начинал три раза, но постоянно сбивался. В конце концов отец сдался.

– Все в порядке. Я доверяю тебе, – сказал он, подмигнув, затем опустил глаза и покраснел от смущения.

В тот вечер я позвонила маме и спросила, заметила ли она, что папа с трудом пересчитывает деньги.

– Вот именно! – воскликнула она. – Я не для того молилась, чтобы он избавился от двусторонней пневмонии и сердечной недостаточности, чтобы теперь сидеть и смотреть, как его мозги превращаются в кашу. Морская пехота высадилась, Энни, и мы собираемся победить в этой битве.

– Правильно, – откликнулась я. – Так какой же план, мама?

– Начиная с завтрашнего утра, мы больше не будем избегать газет. Мы будем садиться на диван и читать их вместе. Вслух. Нравится ему это или нет. Он должен это сделать. А пока ты сходишь в магазин и купишь детские книжки с кроссвордами.

Не думаю, что папа понял, с чем он столкнулся. Если он спрашивал, который час, мама указывала на часы и говорила: «Скажи мне сам. Большая стрелка на шести, а маленькая – на пяти». Если папа отвечал неправильно, она объясняла ему устройство циферблата часов с шагом в 15 минут и спрашивала снова. Он пробовал снова. Это было нелегко, но мама никогда не сдавалась.

Тем временем моя сестра Мари собрала для папы книжку-головоломку, заполненную криптограммами, которые написали мы с братом и сестрами. Каждая из криптограмм была связана с нашей семьей, друзьями, событиями из прошлого, домашними неурядицами, любимыми шутками, его любимыми спортивными командами – со всем, что могло бы оживить его память и сделать процесс разгадки головоломок увлекательным.

Папа работал над этими головоломками и криптограммами с невероятным упорством. Каждая решенная задача укрепляла его уверенность в себе. По утрам папа читал маме газету, и не важно, на скольких словах он запинался, он продолжал начатое.

Для папы возвращение домой было нелегким испытанием, но к июню, когда он, наконец, поправился настолько, что мы смогли отпраздновать его день рождения, его разум и дух полностью восстановились. Его тело – это совсем другая история, но он принимал все ограничения с достоинством.

На моем ночном столике стоит фотография мамы и папы в рамке. Из всех потрясающих искренних снимков, которые мой муж Джо сделал за последние 30 лет, этот, по-моему, достоин специальной премии. На нем мама и папа стоят, взявшись за руки, в золотых коронах, украшенных драгоценными камнями, и радостно улыбаются. Позади них висит плакат со словами «С 50-й годовщиной», написанными золотыми буквами.

В тот день мы устроили грандиозную вечеринку. Мама и папа отпраздновали 50-летие совместной жизни в присутствии пятерых детей, девяти внуков и одного правнука. Поднимая бокал в честь счастливой пары, я мысленно произнесла тост за выдержку двух старых морских пехотинцев и силу их настойчивости.

Энн Мэри Б. Тейт