Гроб с телом моей матери отправился не в императорский дворец, не в родные стены. Однажды она сказала, что стыдится императорской усыпальницы и хотела бы найти покой в родных землях рода Ван. Ее последнее пристанище будет не рядом с ее же семьей. Она провела остаток жизни вдали от мирского, в стенах храма Цыань-сы, где душа ее наконец обрела покой. Моя матушка вверила свою жизнь буддийской школе, ее больше не волновали слава и процветание грешного мира. Весть о ее кончине стала слишком громкой – это не то, чего она желала.

В день ее смерти жены чиновных особ прибыли в Цыань-сы в белых траурных одеждах, чтобы выказать свои соболезнования. На следующий день почтить ее память прибыли чиновники. Столичный гаосэн [72] сопроводил монахинь на моление – семь дней и ночей они будут справлять заупокойное чтение сутр, дабы избавить умершую от мучений в потустороннем мире.

В последнюю ночь я в белом платье с почтением, выпрямив спину, стояла на коленях перед гробом матери.

Сяо Ци был со мной, когда я прощалась с матерью. Ночью, когда стало совсем холодно, он силой заставил меня подняться.

– Ночью холодно, прекращай стоять на коленях. Ты должна подумать и о своем здоровье!

В скорби я лишь покачала головой.

Он вздохнул.

– Ее больше нет с нами. Если хочешь, чтобы родные не переживали за тебя, ты должна себя беречь.

О том же, пусть и сквозь слезы, мне говорила и тетя Сюй. Я не оказывала Сяо Ци сопротивления. Он помог мне опуститься в кресло, и я с грустью посмотрела на гроб матери. От печали я не находила слов.

Монахиня в скромной темной одежде подошла к тете Сюй и что-то тихо сообщила. Тетя глубоко вздохнула и ничего не ответила. Выражение ее лица оставалось безвольным и опустошенным. Я тихо спросила:

– Что-то случилось?

Тетя Сюй нерешительно, шепотом ответила:

– Мяоцзин полночи простояла снаружи на коленях, умоляя проститься со старшей принцессой.

– Кто такая Мяоцзин? – Я растерянно уставилась на тетю.

– Она… – Тетя Сюй выдержала паузу. – Раньше жила во дворце… Цзинь-эр…

Я подняла глаза, а она опустила взгляд, не смея посмотреть на меня. Тетя Сюй все знала о Цзинь-эр, но мне она говорила только то, что Цзинь-эр просто давно живет во дворце. Она всего лишь хотела заступиться за нее и скрыть ее прошлое. Монахини, осужденные во дворце и изгнанные в Цыань-сы, жили под горой в самых убогих условиях – им запрещалось по своему желанию перемещаться по храму. Им запрещалось самовольно подниматься к главному входу в монастырь, и они не могли войти во внутренний двор, где сейчас все прощались со старшей принцессой.

Цзинь-эр же дошла до внутреннего двора, что говорит о том, что тетя Сюй хорошо о ней заботилась. Конечно, я не хотела ее видеть, но не могла перед душой моей матери продемонстрировать свое отношение к ней. Устало вздохнув, я кивнула и сказала:

– Пустите ее.

Изнуренная фигура в темном одеянии и зеленом головном уборе медленно ступила внутрь. Цзинь-эр совсем исхудала, став точно хворостинка.

– Цзинь-эр приветствует ван-е. – Она опустилась на колени перед Сяо Ци, но не передо мной. Голос ее – тонкий, как нити паутины. Она называла себя прежним именем – как же резко оно звучало для моих ушей.

Сяо Ци нахмурился и бесстрастно посмотрел на нее. Выражение лица тети Сюй изменилось – она тяжело закашлялась и прикрикнула:

– Мяоцзин! Это ванфэй, помня о ваших старых отношениях, позволила тебе прийти и попрощаться со старшей принцессой! Может, тебе стоит поблагодарить ее за милость?!

Цзинь-эр медленно подняла глаза и холодно посмотрела на меня:

– Поблагодарить за милость? О какой милости речь?

– Мяоцзин! – Тетя Сюй так рассердилась, что у нее лицо посинело.

Мне не хотелось чинить еще больше проблем перед душой матери. Я устало подперла кулаком лоб и, не глядя на бывшую служанку, сказала:

– Сегодня следует соблюдать тишину. Прочь отсюда!

Губы Цзинь-эр растянулись в холодной усмешке.

– Я пришла некстати? Ванфэй ждет, когда я умру и превращусь в злого духа…

– Как ты смеешь?! – сердито перебил ее Сяо Ци. Он выругался тихо, но от этого голос его пугал не меньше.

В тот же момент Цзинь-эр словно язык проглотила. Плечи ее напряглись, и она опустила взгляд, не смея смотреть на сердитое лицо Сяо Ци.

– Почему в погребальном покое так шумно? Уведите эту обезумевшую и накажите ее двадцатью ударами палкой, – спокойно и холодно сказал Сяо Ци, взяв меня за руки.

Появилась стража. Цзинь-эр оцепенело глядела на меня, позволяя страже увести ее. У самого порога она вдруг вырвалась, вцепилась в дверной косяк и закричала:

– У ванфэй и дяди императора тайная любовь! У цешэнь есть железные доказательства! Надеюсь, ван-е примет это во внимание!

Кровь прилила к голове, по спине прошелся легкий холодок. Ее слова нарушили покой траурного зала и пронзили слух присутствующих, точно острейшая игла. Все застыли, воцарилась гробовая тишина. Над гробом петляли непрерывные нити благовоний. Я посмотрела сквозь дым и отчетливо увидела все лица – кто-то был в ужасе, кто-то напуган, а кто-то смотрел на нее с пониманием… мне не хватало только смелости чуть повернуть голову и взглянуть на реакцию человека, сидящего рядом со мной.

Цзинь-эр прижали к земле. Подняв голову, она посмотрела на меня и растянула губы в довольной улыбке. Она ждала, пока я заговорю. А я ждала, что заговорит человек рядом со мной. В такой момент каждое мое слово могло быть обращено против меня. Любое слово, мысль или даже взгляд… Этого было бы достаточно, чтобы столкнуть меня в глубочайшую бездну, чтобы то доверие, которое я завоевывала в жизни и смерти, разбилось на куски. Я опустила глаза и посмотрела на Цзинь-эр, совершенно спокойно встретив ее злобный взгляд. Я не испытывала ни печали, ни гнева. Я как будто не чувствовала, как бьется мое собственное сердце.

Это тяжелое мгновение, казалось, тянулось целую вечность. Наконец, Сяо Ци холодно сказал:

– За оскорбление императорской фамилии и нарушение тишины в погребальном покое – уведите ее отсюда и забейте палками. До смерти.

Я закрыла глаза, и на мгновение мне почудилось, что я чуть не упала с обрыва. Стража утащила Цзинь-эр – в их руках она была словно стог иссохшего сена.

– У меня есть доказательства! Ван-е! Ван-е!..

У Цзинь-эр не было сил сопротивляться – ее, безумно кричащую, наконец, вытащили наружу.

– Погодите! – крикнула я стражнику и встала с прямой спиной.

Перед душой моей матери, перед всеми – как я могу позволить сеять семена подозрений? Распространять слухи? Как я буду смотреть Сяо Ци в глаза после такого? Я могу терпеть ее провокации, но я никогда не смогу простить ей то, что она разрушает все, что мне так дорого.

– Раз у тебя есть доказательства – почему бы тебе не предоставить их мне? Зачем скрывать правду? – Я спокойно смотрела ей в глаза.

Стража держала ее за руки. Она с горечью сказала:

– В тот день, когда дядя императора отправился в поход, мне в руки попало письмо, адресованное Юйчжан-ванфэй. В нем он описывал свои личные чувства. Ван-е, взгляните!

Сердце мое дрогнуло, и я незаметно сжала кулаки. Пути назад уже не было.

– Очень хорошо. Подайте письмо!

Тетя Сюй поклонилась и подчинилась приказу. Она подошла к девушке, ущипнула ее за подбородок, приказав, чтобы та замолчала, а затем умело сунула руку той под одежду. Цзинь-эр застыла, лицо ее покраснело, слезы катились по щекам от скрутившей ее боли, горло раздирало, но она не могла сопротивляться.

Я холодно смотрела на нее, не испытывая и толики жалости. Тетя Сюй – женщина способная. Она всю жизнь вразумляла и наказывала дворцовых слуг. Она не делала ничего особенного, но этого было достаточно, чтобы заставить Цзинь-эр страдать. Она всегда была добра к ней, заботилась о ней. Но теперь тетя Сюй стала причиной ее боли, сколько бы та ни молила о пощаде. Как она могла не наказывать ее за все, что та натворила?

Тетя Сюй в самом деле нашла письмо в нижнем белье Цзинь-эр и передала его мне. Почерк действительно принадлежал Цзыданю – перед глазами невольно мелькнули образы минувших дней. Ладони мои покрылись холодным потом.

Я понимала, что Цзыдань написал, – мне даже не нужно было смотреть в письмо… Когда он отправился в Цзяннань, он должен был убить родного брата. Он шел на войну для того, чтобы и себе найти погибель. Это письмо он написал, когда был в отчаянии, оно каким-то образом попало к Цзинь-эр, а та прятала его по сей день. Она хотела его использовать в качестве доказательства моих любовных чувств к Цзыданю. Сердце мое сжималось от бесконечной боли, но я не смела подать виду. Держать в руках тонкий лист бумаги – все равно что держать на ладони жизнь Цзыданя.

Я обернулась, спокойно посмотрела на Сяо Ци и обеими руками передала ему письмо.

– Это письмо затрагивает репутацию императорской фамилии. Сегодня перед гробом матери прошу ван-е ознакомиться с ним и восстановить доброе имя цешэнь.

Когда наши взгляды встретились, они были подобны молниям, пронзающим друг друга. Не нужно было больше слов. Если есть доверие – к чему оправдания? Если на сердце царит спокойствие – чего бояться? Если нет угрызений совести – бояться нечего. Я просто устала. Устала от бесконечных тревог. Я совсем выбилась из сил. Верил ли он мне? Сомневался ли? У меня было чувство собственного достоинства, и я никому не позволю смотреть на меня свысока.

Туманная пелена затянула мои глаза, и раздирающая сердце печаль излилась в искрах слез. Я слышала, как он что-то говорил мне, но я не могла понять – голос его мягок или он сердится?

– Ван не заинтересован в чтении чепухи.

Он взял письмо и коснулся его краем огонька свечи. Пламя вспыхнуло на бумаге, поглотив написанное, пока пепел не рассеялся в воздухе.

Я не хотела, чтобы перед душой моей матери совершили убийство, поэтому приказала отправить Цзинь-эр во дворец и заключить под стражу.

После ритуала великого обряжания покойника и положения во гроб, согласно правилам буддийского монастыря, тело моей матери предали кремации, а затем поместили в пагоду. До завершения церемонии я не хотела покидать Цыань-сы и смогла завершить все начатые матерью дела. Сяо Ци нужно было решать политические вопросы, поэтому он не мог долго оставаться со мной в храме. После случившегося в тот день, казалось, буря миновала, и ни он, ни я больше не говорили об этом.

Однако, когда он собрался уезжать, он долго молча смотрел на меня, и я увидела в его глазах глубокую беспомощность и тяжесть… Какой же у меня самонадеянный муж. Он никогда не расскажет о снедающей его сердце горечи, всегда будет молча носить эту печаль с собой. Для меня было достаточно лишь мелькнувшей в его глазах тени чувств, чтобы сердце мое рассыпалось в прах. Письмо Цзыданя оставило отпечаток на его сердце. Каким бы непредубежденным ни был мужчина, он не может терпеть ни малейшей чужой тени на сердце своей жены. Я не знаю, как сбросить этот камень с сердца. Между нами столько обид, столько хорошего и плохого. Как мне было объясниться перед ним? Я могла притвориться, смотреть на происходящее и не видеть его, просить его о терпении и милосердии, но это невозможно. Быть может, нам стоит немного побыть в разлуке друг от друга. Это поможет унять тревоги лучше, чем попытки уговорить друг друга. Тетя Сюй утешила меня и сказала, что для исцеления излома в любви нет лекарства лучше, чем недолгая разлука.

Через несколько дней с севера пришла очередная хорошая весть – наше стотысячное войско прибыло, и наследный принц Хулюй совершил неожиданное нападение на вражескую позицию. Он взял штурмом столицу туцзюэ и перекрыл пути перевозки провианта и фуража. Этот удар в спину для хана туцзюэ стал практически смертельным. В то же время, чтобы отомстить за пленение Хуланя, вражеский хан несколько дней подряд совершал яростные нападения на наши позиции, что вызвало ответную реакцию. Сяо Ци приказал защищать город и не вступать в сражение. Когда Хулюй заполучит желаемое, только тогда он откроет городские ворота и вступит в бой. Боевой дух солдат выплескивался за края. Когда они бросились в атаку, то были подобны всесокрушающему свирепому тигру.

Хан туцзюэ понес тяжелые потери – враг нападал с тыла и фронта. Он оказался в безвыходной ситуации. Бросив тяжелораненых солдат и взяв с собой лучших воинов, он сбежал на север, в пустыню.

От власти до простого народа, от чиновников до обычных граждан – все испытывали бесконечный подъем сил. Если ранее чиновники сетовали на решение Сяо Ци отправить стотысячное войско на север, то теперь искренне восхищались столь смелым и разумным решением регента.

Я до сих пор оставалась в храме, но каждый день ко мне по-прежнему приходили слуги, чтобы доложить о важных событиях во дворце. А-Юэ также сообщила, что ван-е каждый день был занят государственными и военными делами и что каждую ночь до полуночи читает доклады при свечах.

В тот вечер я сидела с тетей Сюй под окнами, и мы вместе перечитывали толстые тома священных текстов, переписанных моей матерью. Вдруг стремительно потемнело, небо затянуло тучами, и разразился внезапный ливень. Густые облака, точно разлившаяся тушь, закрыли собой все небо. Сильные порывы ветра раскачивали тонкие кроны деревьев, срывая зеленые листья и унося их во внутренний дворик. Зеленая черепица и выступающие навесы трещали от дроби тяжело падающих капель дождя.

Я наблюдала, как небо меняет цвет, сердце мое забилось в тревоге, и свиток выпал у меня из рук. Тетя Сюй тут же встала и быстро опустила штору.

– Дождь усиливается. Ванфэй, скорее возвращайтесь в свою комнату. Только берегите себя – не замерзните!

Я никак не могла понять, отчего мое сердце пришло в ужас, – я же просто смотрела на небосклон на юге, а сердце преисполнилось волнением. Вернувшись к себе в комнату, я закрыла дверь и прибавила огня, припустив фитиль в лампе. Неожиданно, несмотря на погоду, меня навестили два придворных лекаря – в их обязанности входило ежедневно справляться о моем здоровье и слушать пульс. Они попали под внезапно разразившийся ливень еще до того, как добрались до главных ворот монастыря, и промокли. Сейчас они выглядели очень жалко. Я попросила А-Юэ подать им горячий чай.

Я всегда отличалась слабым здоровьем, а после смерти матери начала стремительно худеть. Сяо Ци переживал, что постоянные потрясения будут вредить моему здоровью, поэтому приказал придворным лекарям ежедневно посещать меня и следить за моим состоянием.

– Обычно меня навещает придворный лекарь Чэнь, отчего же он не пришел сегодня? – без раздумья спросила я и подумала, что он, наверное, решил просто немного отдохнуть.

– Господина Чэня вызвал ван-е, по этой причине его временно замещает его подчиненный.

Сердце мое сжалось.

– Почему ван-е вызвал его?

– Подчиненный слышал, что ван-е простыл. – Придворный лекарь Чжан поднял глаза, посмотрел на мое лицо, затем резко полупоклонился и быстро сказал: – Ван-е всегда отличался крепким здоровьем, нет причин беспокоиться из-за легкой простуды, ванфэй не стоит переживать.

Когда дождь немного утих, лекари ушли. А-Юэ подала чай с женьшенем, я взяла чашку, поднесла к губам, затем отставила, не сделав и глотка. Я подошла к окну и глянула на завесу дождя. Затем обернулась и задумчиво взглянула на лежащий на столе толстенный свиток.

Вдруг я услышала тихий вздох тети Сюй.

– Вы только посмотрите на ее лицо. Боюсь, мысли ванфэй витают далеко отсюда.

А-Юэ усмехнулась и ответила:

– Придворный лекарь сказал, что нет причин беспокоиться. Ванфэй не стоит излишне тревожиться.

Я снова смотрела в окно. Сердце то находило покой, то снова загонялось в бешеном ритме. Я никак не могла успокоиться. Небо снова затянуло тучами, дождь усилился.

– Приготовьте повозку. Я хочу вернуться домой. – Стоило мне произнести эти слова, как сердце мое, наконец, успокоилось.

Императорская повозка мчалась по дорогам под ураганными ветрами и ливнями до самой резиденции. Я выбежала во внутренний двор. По пути мне встретился придворный лекарь, в руках он нес свежеприготовленное лекарство – запах его ударил мне в нос, и я на мгновение забыла, как дышать.

– Что с ван-е? – быстро спросила я.

Лекарь ответил:

– Ван-е изо дня в день тяжело работает и чрезмерно утомился, также сердце его предается тоске, отчего душа его страдает от ложных помыслов. Его жизни не угрожают серьезные болезни, однако ему стоит умерить свое сердце и оставаться в покое, а также воздержаться от беспокойств и изнурительной работы.

Закусив губу, я какое-то время молча смотрела на лекаря. Затем отобрала у него поднос и сказала:

– Отдайте это мне. Можете идти.

Я тихо обошла стражу. В его комнате горел тусклый свет. Я медленно подошла к ширме, из-за которой взглянула на разложенные на столе письма и доклады. Кисть и тушь лежали в стороне. Сяо Ци стоял перед окном, одетый в легкий халат, заложив руки за спину. Он выглядел очень холодно и… одиноко. Сердце мое сжалось от горечи. Сжимая поднос с лекарством, я застыла на месте и просто смотрела на него, даже не зная, что сказать.

Ночной ветерок проник в полузакрытое высокое резное окно, и тонкая шторка чуть качнулась. Он дважды кашлянул, плечи его чуть дернулись, отчего у меня снова сжалось сердце. Я поспешно шагнула вперед и поставила поднос на стол. Он же, не оглядываясь, холодно сказал:

– Оставьте лекарство здесь и уходите.

Я налила смесь в миску и, мягко улыбнувшись, сказала:

– Сначала выпей лекарство, а потом можешь меня прогнать.

Он вдруг резко обернулся и пристально посмотрел на меня. Свет и тень играли на его лице, отчего я не могла разобрать, какое у него сейчас выражение лица. Я улыбнулась, опустила взгляд и медленно размешала отвар маленькой ложкой. Затем пригубила немного, чтобы убедиться, хорошая ли температура для питья. Не произнося ни слова, он снова заложил руки за спину, а я посвятила все свое внимание размешиванию лекарства – но взгляды наши не отрывались друг от друга. В повисшей тишине мы даже не слышали, как издалека доносились какие-то звуки.

Вдруг он засмеялся, а затем тихо сказал осипшим голосом:

– И как давно ты обо всем узнала?

Мне неведомо, зачем он задал этот вопрос. Опустив глаза, я ответила:

– Придворный евнух ничего мне не говорил. Я узнала об этом только сегодня, когда меня навестил придворный лекарь.

– Придворный лекарь? – Он нахмурился.

Я опустила голову, чувствуя, как начинаю сгорать от угрызений совести, и глубоко сожалела о недосмотре. Я даже не знала, что он заболел! Неудивительно, что он выглядел таким недовольным.

– Разве ты вернулась не из-за Цзыданя? – бесстрастно спросил он.

– Цзыданя? – Я в ужасе взглянула на него. – Что с ним случилось?!

Выдержав паузу, он спокойно ответил:

– Обо всем мы узнали только сегодня. Цзылюй потерпел сокрушительное поражение в битве при Фэнлиньчжоу. Сянь-ван Цзыдань потворствовал врагу и позволил Цзылюю сбежать. Мятежники устроили засаду и подстрелили Цзыданя.

Нефритовая чаша выпала у меня из рук – лечебный сок разбрызгался по полу.

– Он… ранен? – Голос мой дрожал. Я боялась услышать нечто ужасное.

Глаза Сяо Ци были скрыты в тени, но я чувствовала, как его холодный взгляд пронизывал меня насквозь, проникая в жилы, как лед и снег.

– Сун Хуайэнь, рискуя своей жизнью, спас Цзыданя. Его раны несмертельны. – Он уставился на меня. Его тонкие губы дернулись в усмешке. – Его высочество Сянь-ван узнал, что Цзылюю удалось бежать, но его поймал генерал Ху и обезглавил на месте. Умоляя о смерти, Цзыдань отказался от медицинской помощи и пищи.

Я всегда думала, что знала его, как никто другой. Но я не представляла, как сильно время меняет людей. Цзыдань уже был не тот, каким был раньше.

Я помнила, что характер его, мягкий как вода, временами становился тверже нефрита. Я была уверена в том, что если такой непреклонный и сильный человек, как Сун Хуайэнь, будет рядом, то он будет в полной безопасности, что Сун Хуайэнь сможет защитить его. Как же я ошибалась. Я не думала, что Цзыдань способен молить о смерти.

– Почему ты такая бледная? – Сяо Ци смотрел на меня со слабой улыбкой. – К великому счастью, стрелок оказался не таким метким, иначе ван не смог бы оправдаться перед ванфэй.

Каждое его слово резало мое сердце без ножа. Прикусив губу, я медленно опустилась и принялась собирать разбросанные по полу обломки чашки. Вдруг Сяо Ци потянул меня к себе и стряхнул с моей руки острые обломки.

– Это самая обычная нефритовая чаша, и она уже разбилась. Зачем тебе эти обломки?

– Пусть она из обычного фарфора и разбита, но когда из нее пили годами, от нее уже не захочется избавляться.

Я подняла глаза и встретилась с Сяо Ци взглядами. Я хотела улыбнуться, но уголки моих глаз обожгли слезы.

– Дворцовые служанки, личная стража – все благоволят мне. Как и Цзыдань, который рос со мной! Да, я разбила ему сердце, от детских чувств не осталось и следа, мы стали как простые брат и сестра! А сейчас я просто хочу спасти ему жизнь, чтобы он остаток жизни смог прожить в спокойствии! Но даже это для тебя невыносимо?! Неужели ты и дальше будешь так испытывать мое терпение и отправлять моих родных одного за другим под твой меч, чтобы они выказывали тебе беззаветную преданность?!

Слова вырвались на свободу, не осталось места для сожалений. От слов, сказанных в сердцах, уже не отказаться… Повисла тишина, мы снова встретились взглядами.

– Вот, значит, как сильно ты обиделась на меня.

Выражение его лица исказилось от холода, а во взгляде было не разглядеть ни радости, ни гнева.

Я хотела объясниться, но не знала, что и сказать. Слова застыли у меня на губах.

Ночью в небе показалась луна. В столь прекрасную и красивую ночь было холоднее, чем в третий месяц зимы.

– Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть.

Он говорил спокойно, будто ничего не произошло. Все его эмоции спрятались под незримой маской, но его слова сквозили холодом.

Я смотрела, как его высокая фигура ступила за тяжелые шторы. Я могла дотянуться до него, но, казалось, нас разделяла целая пропасть. Сколько бы я ни подавляла страх в своем сердце, я предпочла бы, чтобы он обернулся, рассердился на меня, начал бы спорить со мной, чем просто ответил мне холодным молчанием. Я боялась, очень боялась, что он бросит меня, оставит здесь одну и никогда не обернется… Вся гордость и обиды не могли преодолеть этот страх. Я бы никогда не подумала, что я такая трусиха…

Я выбежала из его кабинета, неверной походкой столкнулась с ширмой – она с грохотом упала прямо перед дверью, но он даже не оглянулся. Его силуэт по-прежнему неподвижно стоял у окна, холодный, как железо.

– Не бросай меня! – вдруг крикнула я, подбежала и обхватила его со спины со всей силы, как могла.

Я отдала так много, чтобы сберечь то счастье, которое теплилось в моих руках. Как я могу потерять и его? Я причинила ему столько боли, но хотела удержать самое важное и нужное, – так сильно я боялась потерять его. Он не шелохнулся, но и не оттолкнул. Его твердое, напряженное тело постепенно расслабилось. Через какое-то время он вздохнул и сказал:

– А-У, я так устал.

Он резал мое сердце без ножа – боль была невыносимой.

– Я знаю…

Он тихо кашлянул и сказал исполненным печалью и усталостью голосом:

– Быть может, когда-нибудь я буду смертельно ранен. Будешь ли ты так же защищать меня?

Я покачала головой, и дыхание мое перехватило в груди от нахлынувших на глаза слез.

– Тебя не ранят! Ты не умрешь! Я запрещаю тебе говорить такие слова!

Он обернулся и пристально посмотрел на меня. Печально вздохнув, он улыбнулся, а между бровями залегла знакомая морщинка.

– А-У, я же тоже не божество.

Я с ужасом взглянула на него. Улыбка его была слабой, а взгляд – холодным. Лунный свет играл на изумрудных кронах и нефритовых ступенях.

– Когда же ты повзрослеешь? – Он приподнял мое лицо и снова вздохнул, не скрывая разочарования во взгляде.

Лунный свет холоден, но холоднее него только мое сердце.

– Я разочаровала тебя? – Я улыбнулась, и мои руки безвольно упали. – Что такого я сделала, что так сильно разочаровала тебя?

Неужели он не видит моих усилий? Моих жертв. Оказывается, всего несколько брошенных на эмоциях слов могут так разочаровать его… Разве я бессмертная? Разве я не устала? Не испытывала боли? Я покачала головой и улыбнулась. Слезы стекали по моему лицу. Затем я медленно начала отступать назад. Шаг за шагом. Вдруг он протянул руку, чтобы обнять меня, чтобы снова заключить в свои объятия, но я решительно вырвалась, отступила, низко поклонилась и сказала:

– Цешэнь в трауре – не дóлжно спать в одной комнате с ван-е. Надеюсь, ван-е простит цешэнь за это!

Рука его застыла в воздухе. Он долго, пристально смотрел на меня, затем развернулся и ушел.

На следующий день я вернулась в Цыань-сы, отдалась работе по дому и больше не думала о том, чтобы вернуться домой. Несколько раз Сяо Ци навещал меня, но мы вели себя так, будто ничего не произошло. Вот только я чувствовала, как сильно мы отдалились друг от друга. Тетя Сюй заметила это и подумала, что мы поссорились. Она боялась разногласий между нами, поэтому пыталась уговорить меня поскорее вернуться домой. Все, что я могла, – улыбаться и уклоняться от этого предложения. Я говорила, что у моей матери после смерти остались незаконченные дела, поэтому я и решила побыть еще в храме и отказывалась возвращаться.

В одиноком монастыре рядом со мной были только тетя Сюй и А-Юэ. С тех пор как умерла моя мать, я каждую ночь просыпалась от кошмарных снов, в которых меня преследовали злобные монстры и повсюду текла кровь. Единственное, что меня радовало, – это то, что через несколько дней возвращается мой брат. Он получил известие о похоронах и был уже в пути.

Так прошло еще несколько дней. Во дворце долго не было того, кто заведовал бы делами, поэтому евнухи постоянно носились повсюду, не зная, за что взяться. Я вернулась вместе с тетей Сюй, и мы остановились во дворце Фэнчи.

Как бы тетя Сюй и А-Юэ ни пытались убедить меня, я все еще отказывалась возвращаться в резиденцию Юйчжан. У меня не было сил противостоять равнодушию Сяо Ци, я даже думать об этом не хотела. Я очень устала. Появившиеся со временем подозрения сменились обидами, раздирающими душу на части.

Смерть Цзылюя положила конец войне, но не новым убийствам.

Вражеские позиции на юге были разгромлены – ваны или погибли, или сдались. Пало огромное количество солдат и кавалеристов. Костры войны и реки крови растянулись на тысячи ли. Люди Сяо Ци вернулись во дворец, а вместе с ними – тысяча членов знатных родов, покорно признавших свою вину и ожидающих наказания.

Победа на севере была вопросом времени. Многочисленное войско прорвало позиции туцзюэ, ворвалось в столицу и поддержало воцарение Хулюя. В столице произошли массовые убийства, и все представители королевской крови были казнены до одного. После полного поражения хан туцзюэ бежал в пустыню и оказался в полной изоляции. Много дней он прятался, страдая от ран, к этому добавилась и болезнь. Так он и скончался среди песков – люди Хулюя нашли его, идя по его следам. Тело его три дня лежало под солнцем. Более того, его запретили хоронить.

Я, конечно, знала, что Хэлань Чжэнь жесток, но никогда не думала, что он будет настолько жесток к своему биологическому отцу. Невольно вспоминая тот день, я словно снова увидела пару печальных глаз в серебристом лунном свете… Семя ненависти Хэлань Чжэня проросло в его душе и будет сопровождать до конца его дней. Хан туцзюэ был мертв, он отомстил тому, кого ненавидел всю свою жизнь. Но кто следующий? Сяо Ци?

К счастью, такого шанса у него не будет.

Чтобы остановить мятежников, Тан Цзин разместил стотысячное войско в одном из городов туцзюэ и привел нового хана, Хулюя, к покорности. В итоге новый хан туцзюэ стал марионеткой императора. Это – старый план Сяо Ци. Отныне туцзюэ смиренно склонят головы и их земли навсегда станут зависимы от небесной династии.

Услышав, что вечером прибудет Хулан, народ вышел на улицы в ожидании увидеть того, кого регент смог пленить. Все восхваляли мудрость и могущество регента.

Я закрыла книгу и отложила ее в сторону. Подняв задумчивый взгляд к небу, глядя на медленно плывущие облака, я вдруг вспомнила, как смотрела на Сяо Ци с высоты городской стены… Годы, как вода, утекают так быстро, что и не замечаешь, сколько лет прошло.

Тихо вошла тетя Сюй. Широко улыбнувшись, она чуть склонилась ко мне и сказала:

– Ванфэй, только что прибыл придворный евнух с сообщением для вас – сегодня вечером ван-е желает передать во дворец Фэнчи лучшие кушанья, чтобы поужинать здесь…

Я вздрогнула, затем равнодушно сказала, опустив взгляд:

– Ясно. Займитесь этим.

Тетя Сюй вздохнула и больше ничего не сказала. Я знала, о чем она думает. Сяо Ци очень хотел помириться со мной, а она надеялась, что я пойду ему навстречу и перестану воротить нос от его желаний. Сяо Ци всегда был занят государственными делами и время от времени навещал меня, но так и не помирился со мной и даже не спрашивал, почему я не возвращаюсь домой. Я могла просто покорно склонить голову, признать свои ошибки и попросить у него прощения. Быть может, потому, что я оставалась к нему равнодушна, его начали одолевать более сильные тревоги, а теперь он умерил свою гордость и решил пойти на компромисс, чтобы добиться хотя бы ничейного результата.

Я наблюдала, как тетя Сюй суетливо приводила в зале все в порядок, поджигала амбру и вешала красные фонари… Вдруг сердце мое пронзила глубокая печаль. Я поняла, что с момента, когда я стала женой Сяо Ци, я должна была отдавать все свои силы тому, чтобы радовать своего мужа, угождать ему и заслуживать его милости.

Когда зажглись огоньки в фонарях, прибыл Сяо Ци. Выражение его лица было удивительно теплым и добродушным. Я лениво оперлась о вышитую спинку лежанки и читала книгу. Я лишь улыбнулась ему и чуть склонила голову, но не встала, чтобы отдать ему полноценный поклон.

Он стоял на входе в придворных одеждах, смотрел на меня и ждал. Через какое-то время подозвал служанку, чтобы та помогла ему снять накидку. Обычно этим занималась я, но я осознанно даже не шевельнулась. К счастью, он не выразил недовольства. Улыбнувшись, он подошел ко мне, взял за руку и тихо сказал:

– Я не могу заставлять тебя ждать. Я велел подать еду.

Непрерывной чередой служанки подавали самые редкие яства. Похоже, их приготовили специально для сегодняшнего вечера. Каждое блюдо было уникальным, выглядело невероятно изысканно и вкусно. Большинство из них – мои самые любимые. В нос ударил букет ароматов терпкого вина. Служанка держала двумя руками нефритовый чайник для вина и разливала напиток в чарки из белой яшмы. Сяо Ци нежно смотрел на меня с улыбкой.

– Это сливовое вино тридцатилетней выдержки. Такое непросто сейчас найти.

На сердце моем потеплело. Я улыбнулась и медленно подняла глаза, чтобы встретиться с его горящим взглядом.

– Я давно не пил с тобой вина. – Он тихо вздохнул, затем снова слабо улыбнулся. – Раз я пренебрегаю компанией красавицы, мне придется принять наказание в виде трех чарок, дабы снискать у ванфэй прощения.

Я подавила улыбку и чуть отвернула лицо, стараясь избежать его взгляда. Вдруг я краем глаза увидела служанку с черными волосами и тонкой талией, с очень волнующей фигурой. Она мне показалась знакомой.

Сяо Ци тихо рассмеялся и сказал:

– Неужели женщина привлекательнее меня?

Снова взглянув на него, я увидела его беспомощное выражение лица. Не удержавшись, я рассмеялась и спросила:

– Как великий воин может сравнивать себя с женщиной?

Очаровательная служанка встала позади Сяо Ци и застенчиво склонила голову. Сердце мое замерло в груди – она казалась мне очень знакомой. Кажется, я где-то видела эти черты лица. В глубине моей памяти словно отворилась незримая дверь… Сяо Ци поднял чарку и опустошил ее. Вдруг в моей памяти вспыхнула молния, и я бросила:

– Погоди…

Только я открыла рот, как глаза ослепила вспышка света. Служанка, что оказалась быстрее призрака, бросилась на Сяо Ци со спины, занося над головой меч. Не раздумывая, я бросилась к Сяо Ци и оттолкнула его. Холодный воздух просвистел над ухом, я буквально почувствовала холод от меча. Сразу за этим я ощутила, как тело мое стало легче воздуха, и я оказалась в руках Сяо Ци. Прижимая меня к себе, он отступил, и краем глаза я видела, как он взмахнул рукавом… я слышала, как хрустнула кость, крик боли, звук падающего на пол тела. Все произошло в мгновение!

Следом раздались возгласы слуг:

– Убийца! Сюда!..

Дворцовая служанка ударилась головой о столб. Голова ее была разбита, и сейчас она лежала на полу, истекая кровью.

Опомнившись, я крепко обняла Сяо Ци. Убедившись, что он цел и невредим, я почувствовала слабость во всем теле. Открыв рот, я поняла, что не могу сказать и слова.

Сяо Ци вдруг крепко прижал меня к себе и яростно сказал:

– С ума сошла?! Зачем бросилась на меч?!

Я хотела ответить, но в глазах потемнело, силы покидали меня.

– А-У, что с тобой? А-У!

Я чувствовала легкое покалывание в левой руке. Старалась поднять ее, но не могла – рука, казалось, весила тысячи цзиней. На тыльной стороне ладони я увидела неглубокий тонкий порез, из которого сочилась кровь. Видела я в крови и что-то голубовато-изумрудное… Все перед глазами размыло, а затем потемнело. Я слышала голоса, но они были так далеко от меня. Единственное, что я могла чувствовать, – это его теплые и крепкие объятия.

Я еще могла слышать его хриплый голос, как он звал меня. Я даже помню его широко раскрытые глаза, но лицо его было размыто.

– В тот день ты спросил меня… – сказала я, собрав остатки силы, и закрыла глаза. – Глупый… я отдала тебе свою жизнь, а ты еще спрашиваешь…

– Быть может, когда-нибудь я буду смертельно ранен. Будешь ли ты так же защищать меня?

– Да, буду. Даже если придется отдать свою жизнь – я буду защищать тебя.