Близился циньцань [52]. Каждый год, в разгар весны, императрица вела наложниц и жен чиновных особ, чтобы те отдали поклон цаньшэнь [53] Лэй-цзу [54] и просили благословения неба за изобилие шелкопрядов и процветание ткацкого дела.

Хлебопашество и ткачество – основы для существования народа. Ежегодная церемония циньцань и жертвоприношение небу и земле исстари были значимыми событиями императорского дома. Согласно устоям предков, когда императрица приносит жертву, ей обязательно следует совершать церемониал в желтом платье, с лентами и биси [55]. Касательно одежды – требовалось соблюдать строгие правила. Наложницы и жены чиновников тоже носили особую одежду – она различалась по цветам, узорам и украшениям в зависимости от ранга. Каждую весну, когда я была маленькой, я надевала шелковое платье с изображением феникса и вместе с мамой ходила на церемонию циньцань. Однако в этом году мне придется заменить тетю и лично руководить церемонией.

Помощник начальника жертвенного приказа рассказывал, какие инструменты были нужны для церемонии. Я пристально посмотрела на него, когда он заговорил о парадном одеянии распорядителя жертвоприношениями. Вдруг помощник смутился и осторожно продолжил:

– Мне неведомо – будет наряд распорядителя прежним или будет что-то новое?

Если следовать старым правилам, то это будет традиционное платье, в котором императрица каждую весну проводила церемонию. Насколько мне было известно, регент имел добрую славу при дворе – все уважали его. Однако один человек должен был принять решение, которое коснется тысяч жителей. Императрицами правящей династии выступали женщины из рода Ван. Церемониймейстер всегда неукоснительно соблюдал все правила церемонии, и, вероятно, когда речь шла о наряде и женщине, которая должна провести церемонию, говорилось обо мне.

Я приподняла взгляд, оторвавшись от эскизов платьев.

– В этом году – исключительный случай. Из-за болезни императрица-бабушка не сможет провести церемонию. У нас не было другого выбора, кроме как заменить ее. Разумеется, фасон и цвет наряда могут немного отличаться, но это – важнейшая составляющая правил проведения церемонии, которые нельзя преступать.

– Презренный слуга признает свою вину!

Помощник начальника приказа медленно склонился в поклоне, затем нерешительно продолжил:

– Поскольку церемонией будет ведать ванфэй, боюсь, что подобный наряд не соответствует установленным правилам…

– Поскольку оба эти платья не подходят, тогда сошьем еще одно.

Я невозмутимо отвела взгляд и отложила эскизы в сторону.

На следующий день я приказала А-Юэ передать шаофу эскизы нового платья вместе с новыми материалами, а также распорядилась пошить новое платье за три дня.

В конце весны второго года правления императора тайши [56] выбрал счастливый день, чтобы можно было совершить церемонию жертвоприношения богине Сяньцань [57]. Вместо императрицы церемонию циньцань будет проводить Юйчжан-ванфэй.

Служанка подала специально пошитое для этой церемонии платье – нижний слой был выполнен из тонкой белой ткани, поверх которой была накидка ультрамаринового цвета, переходящего в сине-зеленый оттенок на подоле. Рукава широкие, а узкая талия затянута поясом. Тонкие и длинные ленты подобны хвостовым перьям феникса. Платье было без вышивки, на рукавах едва заметным темным узором проступали луань и феникс, а пояс украшен кольцом из самоцветов. А-Юэ расчесала меня, связала волосы в пучок, а на висках заколола несколько украшений.

Глядя на свое отражение в зеркале, я смочила острый кончик кисти в киновари, затем опустила его в листовое золото и провела тонкую линию по лбу.

Покинув дворец Фэнчи, закрытый тканями паланкин в сопровождении придворных евнухов тронулся к восточным воротам дворца Яньхэ.

Жены чиновников ждали меня у ворот дворца – все были в роскошных парадных платьях, с высокими прическами, украшенными сверкающими утонченными золотыми украшениями. Увидев паланкин, все вышли вперед, отдавая поклоны и воспевая слова о счастье. Придворный евнух отдернул унизанный жемчугом занавес, а я, протянув руку нюйгуань, медленно покинула паланкин. В этот момент утренние лучи коснулись моего лица и солнце пролило свет на все вокруг. Торжественный алтарь был освещен нежным золотым светом. Я взошла по его нефритовым ступеням и встала под рассветными лучами. Ветер нежно покачивал края моей одежды, когда я благоговейно возжигала курительные свечи.

Вслед за тем нюйгуань повела женщин в сад шелковиц. Придворный евнух подал мне серебряный крючок, и я, ступая впереди процессии, первой собрала шелковицу. Следуя моему примеру, так же поступили и жены чиновников. Когда было собрано достаточно шелковицы, церемония завершилась, и все собранное опустили на алтарь. Наконец, придворный евнух отвел нас в червоводню [58], чтобы мы увидели молодых гусениц тутового шелкопряда. После чего мы отправились в женскую часть дворца, чтобы выпить чаю и побеседовать.

Рядом со мной сидела вся родня ванов и сановников – мы все хорошо друг друга знали, поэтому можно было не соблюдать церемонии. Все восторгались моим макияжем и нарядом. Я лишь равнодушно улыбалась, но про смену наряда так ничего и не сказала. В конце концов все же кто-то не выдержал и с любопытством поинтересовался:

– Платье ванфэй отличается от прежних лет. Материал похож на шелк, но это не шелк. Это словно лен, но… не похож и на лен. Мы никогда не видели ничего подобного. Это какое-то редкое подношение?

Тепло улыбнувшись, я ответила:

– Это вовсе не редкое подношение. Просто в этом году у ткачей появилась возможность создать ткань, о которой никто никогда раньше не знал. Мне она очень понравилась, вот я и решила пошить из нее парадное платье.

Все опешили от моих слов – я же заметила в их глазах нескрываемую зависть. Больше всего впечатлилась супруга Инъань-хоу, которая сидела слева от меня. Я развернулась к ней и, улыбнувшись, сказала:

– Если госпоже так понравился этот материал, я прикажу, чтобы и вам отправили немного.

Госпожа Инъань-хоу была вне себя от радости и засы´пала меня словами благодарности. Этот жест заставил остальных девушек теперь яростно завидовать Инъань-хоу.

Три дня спустя ткачи сообщили, что к ним неоднократно обращались женщины из влиятельных домов с просьбой продать им новые шелка. Я же отдала распоряжение: кто бы ни обратился к ним – ни в коем случае никому не продавать новый шелк. Аппетиты начали возрастать, женщины, ведомые любопытством, пытались выяснить, отчего же это такая редкость. Еще десять дней спустя был опубликован указ, в котором, согласно повелению императрицы, запрещалось использовать шелковый газ для летних платьев и всем велено использовать только новые шелка.

В одну ночь столицу наводнили женщины в новых платьях – они с гордостью носили новые ткани, а продажа узорчатого, набивного шелка и похожих тонких тканей уже никого не интересовала.

Вот чего я не ожидала, так это того, что столичных женщин заинтересуют не только новые ткани, но и узор, который я тогда по прихоти нарисовала у себя на лбу. Придворные дамы сочли его очаровательным.

Весенним ясным и солнечным днем я сидела на крытой галерее, перебирая струны гуциня, и думала о брате.

А-Юэ подошла ко мне и тихо сказала:

– Рабыня исполнила приказ ванфэй и передала одежду и украшения во дворец Цзинлинь. Госпожа Су с благодарностью приняла подарки и была очень тронута. Она попросила рабыню передать ванфэй сообщение, что хотела бы выразить признательность лично.

Я равнодушно ответила:

– Не нужно. Продолжай заниматься своими делами. Если что-то понадобится, я сразу сообщу.

– Слушаюсь. Рабыня понимает.

Но А-Юэ не спешила уходить. Она нерешительно поджала губы, но не сразу смогла найти в себе силы заговорить. Сохраняя спокойствие, я опустила голову, ведя пальцами по струнам, как вдруг служанка тихо произнесла:

– Рабыня видела маленькую цзюньчжу. С ней как будто что-то не так.

– Маленькая цзюньчжу? Что с ней не так?

Я замерла. Поначалу я думала, что это Цзинь-эр решила снова надавить на жалость, но, оказывается, с девочкой в самом деле было что-то не так.

Нахмурившись, А-Юэ сказала:

– Госпожа Су говорила, что маленькая цзюньчжу простыла, и запретила навещать ее. Рабыня подумала, что ванфэй будет тревожиться, поэтому настояла и взглянула на цзюньчжу…

– И что ты узнала? – нахмурилась я.

Смутившись, она нерешительно ответила:

– Рабыня думает, что глаза маленькой цзюньчжу слепы…

Я была так потрясена услышанным, что немедленно встала, вызвала лекаря и велела немедленно ехать во дворец Цзинлинь. С тех пор как я запретила Цзинь-эр покидать дворец, я больше не навещала ее и ее дочь также не видела. Я думала о ее словах и поступке в тот день – от этого у меня сердце становилось каменным. Она больше не была той Цзинь-эр, которую я знала. Теперь в моих глазах она была незнакомой мне госпожой Су. Что до того, как складывались ее отношения с Цзыданем, – я этого никогда знать не хотела и не захочу.

Когда я доехала до дворца Цзинлинь, Цзинь-эр вышла поприветствовать меня. Похоже, она не ожидала моего внезапного визита. Выражение ее лица было отстраненным и взволнованным. Говорить мне с ней совершенно не хотелось, поэтому я сразу заявила, что хочу увидеть цзюньчжу, и приказала вынести ее ко мне. Лицо Цзинь-эр тут же изменилось, она поспешила ответить:

– Она только уснула, не нужно будить ее!

Я нахмурилась, глядя на Цзинь-эр.

– Я услышала, что маленькая цзюньчжу простыла, поэтому отправила к ней императорского лекаря. Девочка была больна уже столько дней, отчего же госпожа еще ни разу не вызвала лекаря?

Лицо Цзинь-эр побелело. Опустив голову, она ничего не ответила, лишь крепко сжала пальцы в кулаки. Я заметила перемены на ее лице, и мои подозрения только усилились. Только я открыла рот, как увидела, как из внутренних покоев выходит кормилица с девочкой на руках.

Цзинь-эр подошла к ней и хотела взять ребенка на руки, но А-Юэ остановила ее. Кормилица поднесла малышку ко мне. На мгновение растерявшись, я протянула руки и робко взяла девочку на руки. Я впервые держала на руках ребенка Цзыданя. Стоило только подумать о том, что в жилах этой крошки течет кровь Цзыданя, я даже не знала – радоваться или грустить… Цзыдань оставил огромный шрам на моем сердце.

У малышки на моих руках было нежное, милое личико, а во сне она походила на нераскрывшийся бутон лотоса. Спокойно глядя на нее, я почувствовала мягкость в сердце. Не сдержавшись, я коснулась ее розовой щечки кончиками пальцев. Ее маленький рот чуть напрягся, она издала тихий звук и медленно открыла глазки. Из-под тонких ресничек на меня оцепенело уставилась пара больших глаз. Глазные яблоки оставались неподвижны, а зрачки, что должны быть чернее туши, покрывала серая пелена.

Когда девочка поняла, что находится в чужих руках, тут же разрыдалась и начала дергаться, пытаясь найти свою мать. Глаза ее по-прежнему не двигались.

Я подняла голову и взглянула на Цзинь-эр, мои руки и ноги знобило от пронесшегося по ним холодка, у меня не было сил сказать хоть слово – очевидно, что маленькая цзюньчжу ослепла, а ее мать все это время держала рот на замке, не говоря о том, чтобы вызвать императорского лекаря и помочь ей!

– Лекарь Сунь, вы уверены? – холодно спросила я, глядя на стоящего на коленях старика.

Во внутренних покоях была гробовая тишина, слуги удалились, кормилица унесла маленькую скандалистку. Внутри остались только я, моя служанка и придворный лекарь. Лекарь Сунь – старик с огромным опытом. Чего он только не повидал во время своей практики. Однако в этот момент он застыл, упираясь лбом в пол, а лицо его было пепельным.

– Ум ванфэй – точно чистое зеркало [59], презренный слуга глуп, но сложно не понять такие простые симптомы! Глаза маленькой цзюньчжу обжег неведомый яд, который добавили в ее лекарство, отчего глаза ее ослепли!

Голос старого лекаря дрожал от негодования – подобная жестокость поражает! Кто мог додуматься так навредить девочке, которой и года от роду не исполнилось?!

– Известно, что это может быть за яд? Есть шансы излечить ее? – От злости я скрежетала зубами, сердце мое обуяло бушующее пламя гнева.

Борода лекаря Суня чуть задрожала.

– Известно, что это за яд, – это белый порошок Минши. Последствия отравления им крайне ужасны!

Как я поняла, порошок этот нужно растирать с водой и капать его ежедневно – к потере зрения он приводит не сразу. К счастью, нам удалось обнаружить это достаточно рано, поэтому была слабая надежда, что зрение вернется к маленькой цзюньчжу. Однако, даже если получится излечить ее, полностью зрение ей вернуть не удастся. Я молча отвернулась и, взмахнув рукавом, сбросила чайную чашку со стола.

Белый порошок Минши – довольно распространенный во дворце. Ежедневно его смешивают с благовониями, чтобы избавиться от москитов. Он имеет приятный аромат, не ядовит, когда горит. Несмотря на то что он опасен для насекомых, для человека он безвреден. Однако кто бы мог подумать, что если развести этот порошок в воде и закапать в глаза, то можно лишить человека зрения! Даже кровопролитная война на границах не приводила меня в такой ужас, как этот нечеловеческий поступок!

Кто так возненавидел маленькую цзюньчжу, что осмелился на такой ужасный поступок в хорошо охраняемом дворце Цзинлинь?! Кто посмел причинить вред дочери Цзыданя прямо у меня перед носом?!

– Сюда! – Я холодно обернулась и, чеканя каждое слово, сказала: – Немедленно опечатать дворец Цзинлинь! Все, кто посмеет приблизиться к маленькой цзюньчжу, будут немедленно наказаны и брошены в тюрьму!

Страже, служанкам и слугам дворца Цзинлинь сделали выговор. Няни и кормилицы, которые присматривали за маленькой цзюньчжу, стояли перед дворцом на коленях – каждую допросили и также сделали выговоры. Из-за стен доносились вопли и крики – звуки эти резали сердце острее ножа. Все прекрасно знали, какими методами пользуется Министерство наказаний, – страшнее смерти оказаться у них в руках.

Я сидела с прямой спиной на стуле и молча, холодно смотрела на стоящую передо мной женщину. Неужели эта госпожа с растрепанными волосами, у которой непонятно что происходит в голове, – та самая Цзинь-эр, которая росла со мной и была мне как сестра?

Она стояла передо мной дольше прогоревшей палочки благовоний [60] и за все это время не проронила ни звука – точно язык проглотила. Что же произошло с ней после моего похищения в Хуэйчжоу? Как та обворожительная девочка с очаровательной улыбкой превратилась в эту женщину?

Я просто молча смотрела на нее и не задавала никаких вопросов. Уж лучше служанки снаружи признаются в своих злодеяниях, чем оправдаются мои подозрения. Крики снаружи постепенно становились тише. Лицо Цзинь-эр белело на глазах, ее трясло, но она продолжала хранить молчание. Через мгновение появилась Сюй-момо [61] из Министерства наказаний.

– Докладываю ванфэй – кормилица Юань, служанки Цайхуань и Юньчжу сознались. Их признание записано здесь. Прошу ванфэй ознакомиться с ним!

Цзинь-эр вздрогнула и резко подняла голову, встретившись со мной взглядами. Тело ее будто в тот же миг лишилось костей и мышц. А-Юэ приняла признание, протянула мне с опущенной головой, а затем молча отошла в сторону. Комнату наполнил едва заметный свежий аромат трав. От тонкого листочка бумаги, на который я смотрела, у меня все внутри похолодело и руки задрожали.

Кормилица призналась, что маленькая цзюньчжу спала вместе с госпожой Су, а та никого к ней не подпускала. Каждую ночь госпожа Су рыдала во весь голос, только после засыпала.

Цайхуань призналась, что больше месяца назад госпожа Су жаловалась на комаров, поэтому попросила белый порошок Минши.

Юньчжу призналась, что видела странные изменения в глазах маленькой цзюньчжу, но госпожа Су утверждала, что все в порядке, и запретила говорить об этом.

Перечитав все это несколько раз, я не выдержала и швырнула тонкий лист бумаги в Су Цзинь-эр. У меня перехватило дыхание и не было сил говорить. Цзинь-эр дрожащими руками взяла признание и взглянула на него – плечи ее дернулись, и она села на пол.

Я холодно спросила:

– Значит, это ты?..

Цзинь-эр оцепенело кивнула.

Я схватила чашу со стола и со всей силы кинула прямо в нее.

– Чудовище!

Фарфоровая чаша попала в голову и разбилась. Жидкость расплескалась по ее платью, а осколки оцарапали лоб. Струйка крови потекла по ее бледной щеке. А-Юэ тут же опустилась на колени и молила меня взять себя в руки.

– Как такая тварь, как ты, может быть матерью дочери Цзыданя?! – Я была вне себя от гнева, слова давались мне с огромным трудом.

Цзинь-эр медленно подняла голову – белки ее глаз налились кровью и контрастировали с залитыми кровью щеками, что выглядело пугающе.

– Наша ли она дочь?! – Вдруг она во весь голос расхохоталась. – Если бы! Пусть я и дала ей жизнь, но она – семя зла [62]! Девочка, которая будет страдать так же, как я!

Семя зла – эти два слова обожгли меня, как языки пламени от факела. Я резко встала – тело мое было холоднее льда.

– Как ты ее назвала?!

Продолжая горько смеяться, Цзинь-эр ответила:

– Я сказала, что она – семя зла! Такое же семя, как и я!

Я судорожно выдохнула, ноги мои подкосились.

Цзинь-эр – внебрачная дочь одной танцовщицы из придворной школы актеров и музыкантов. Она не знала, кто был ее отец, пока не скончалась ее мать. Такие дети в подобных школах – обычное явление. Мальчиков обычно отдают, а девочек оставляют. Повзрослев, они становятся либо музыкантами, либо их берут на работу в качестве служанок для высокопоставленных сановников. Цзинь-эр очень повезло – когда ей исполнилось семь, ее случайно заметила тетя Сюй. Она сжалилась над ней и забрала с собой в качестве служанки.

Сейчас она сказала, что ее дочь – семя зла, как и она сама. Я глядела на нее, тело мое трясло, а в голове крутились бесконечные сомнения и вопросы. Наконец, взяв себя в руки, я спросила:

– Цзинь-эр, скажи, что произошло после того, как нас разделили в Хуэйчжоу?

Уголки ее рта чуть дернулись, зрачки сузились. Горько улыбнувшись, она спросила:

– Цзюньчжу в самом деле хочет это знать?

Я встала, подошла к ней, достала шелковый платок и утерла кровь с ее лба.

– Встань и говори.

Она как будто не услышала меня и продолжила стоять на коленях. Схватив меня за рукав и подняв голову, она сказала:

– Его высочество приказал мне забыть об этом и никому не говорить… Однако, если цзюньчжу желает знать, Цзинь-эр не вправе скрывать это!

От ее улыбки мне стало не по себе. Вырвав рукав из ее пальцев, я сказала:

– Цзинь-эр, встань.

– Помните, как вы спросили у меня, что я хочу на свой пятнадцатый день рождения?

Она пристально смотрела на меня. Мы в то время уже жили в Хуэйчжоу, и я дала ей слово, что на пятнадцатилетие исполню любое ее желание. Тогда она отказывалась от моего предложения и говорила, что все ее желания уже исполнены. А я подумала, что она просто еще ребенок и многого не понимает.

Цзинь-эр слабо улыбнулась и продолжила:

– Тогда я всем сердцем весь век хотела служить его высочеству.

Я растерянно смотрела на нее, затем закрыла глаза и беззвучно вздохнула.

В те славные годы она преданно служила мне, никто особо не замечал ее существования. В мире между мной и Цзыданем она была лишь едва заметным украшением. Вот только мы забыли, что она тоже взрослеет, и, как молодая девушка, имеет право на любовь.

В тот день, когда меня похитили в Хуэйчжоу, она не знала, жива я или мертва. Она так перепугалась, что хотела как можно скорее сообщить об этом Цзыданю. Вот только она боялась, что, если Цзыдань узнает о моей кончине, он не сможет этого пережить. Она чувствовала, что в эти тяжелые времена с ним должен быть кто-то рядом, поэтому бежала прямо к нему. Одинокая хрупкая девушка из Хуэйчжоу решила пересечь тысячи ли до самой усыпальницы… Вспоминая, какой хрупкой была Цзинь-эр, я поражалась – откуда в ней было тогда столько смелости?

В тот год Цзыданя еще не заключили в тюрьму. Да, он был очень далеко, но на свободе. Когда Цзинь-эр рассказывала об этом, выражение ее лица оставалось грустным, но бесконечно нежным.

– Я добралась до усыпальницы и действительно увидела его. Я не ожидала, что, когда он увидит меня, он так обрадуется! Он был так счастлив, что заплакал.

Ее глаза засверкали – она словно вернулась в тот день, когда воссоединилась с Цзыданем.

– Когда я увидела, как он счастлив, мне не хватило сил сообщить ему плохие новости. Тогда я не знаю, почему решилась на это, но в итоге я обманула его… Я просто хотела на время скрыть это, чтобы он не грустил… Я сказала, что меня послала цзюньчжу служить его высочеству и впредь оставаться с ним. Он поверил мне без всяких сомнений. Императорская усыпальница далеко, и мало кто доезжал дотуда. Только через три месяца мы узнали, что цзюньчжу избежала опасности. Его высочество понял, что я солгала, но не обвинил меня. Тогда я и решила остаться с ним до конца своей жизни. Когда его заключили в тюрьму, я не отходила от него. С ним была только я одна…

Цзинь-эр говорила спокойно, с милой улыбкой на губах, погрузившись с головой в воспоминания, которые принадлежали только ей и Цзыданю.

– Я думала, что вся наша жизнь будет такой. Я буду с ним, а он – со мной. Что мы останемся вдвоем в усыпальнице до конца наших дней… – Вдруг голос Цзинь-эр дрогнул и изменился – ей словно сдавили горло. – Впоследствии его перевели в одиночное содержание под стражей, и мне запретили быть с ним рядом. Я жила одна и лишь тайком могла навещать его раз в день. Однажды ночью ко мне в покои вломился пьяный солдат…

Цзинь-эр лишилась дара речи и не могла продолжать – а я больше не могла слушать. В голове моей гудело, а сердце сжималось от невыносимой боли. Цзыдань… Годы его заточения были ужасны, он перенес такое унижение! Даже его наложницу изнасиловал пьяный солдат!

– Что было после? – Я закрыла глаза, стараясь перетерпеть боль в сердце. – Где сейчас этот солдат?

Цзинь-эр холодно сказала:

– Мертв. Этого маньцзы [63] казнил генерал Сун.

– Маньцзы? И Сун Хуайэнь знал об этом? – удивленно спросила я.

– Знал. – Цзинь-эр слабо улыбнулась. – Генерал Сун – хороший человек, он уважает его высочество. Вот только я ненавижу императорскую гвардию… После того инцидента генерал Сун отозвал гвардию и заменил своими солдатами. Тогда я больше ни о чем не переживала.

Как я поняла, она говорила о первом отряде императорских гвардейцев, которых послала моя тетя. Они просто сидели на государственных хлебах и лодырничали. Среди них в самом деле было много маньцзы… Тогда император Чжэ-цзун отобрал в число императорских гвардейцев самых выдающихся воинов всех кровей, создав самые странные отряды. С тех пор в гвардии служили солдаты смешанных кровей – от северных до южных инородцев. Люди эти с давних пор жили в столице и связывались браком с коренными жителями. Даже их язык уже ничем не отличался от языка ханьцев [64].

Как жаль, что Сун Хуайэнь ни о чем мне не рассказал.

Цзинь-эр сказала дрожащим голосом:

– Я думала, что буду носить это с собой до самой смерти, что никогда не расскажу об этом его высочеству, но… мне пришлось…

Я предвидела, что так история и повернется. Мне было невыносимо слушать этот рассказ из ее уст.

– Значит, Цзыдань потребовал родить ребенка?

Цзинь-эр закрыла лицо, от волнения у нее перехватило дыхание.

– Его высочество сказал, что в этом нет ничего плохого. – Она вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на меня. – Как можно так вести себя с таким милосердным человеком?! Все унижают его, оскорбляют. Даже вы обманули его ожидания! Когда вы вышли замуж за облеченного властью влиятельного Юйчжан-вана, вы в тот же день позабыли о его высочестве третьем принце! Знаете ли вы, что он днями и ночами в усыпальнице думал о вас? Он думает о вас ежечасно! Так же, как я думаю о нем. Вот только обо мне он думает как о служанке, а не как о своей женщине!.. Даже имея социальное положение, в его глазах я все равно никто!

Взгляд ее резал острее ножа, каждое слово врезалось мне в сердце.

– Он называет нашу дочь А-Бао. Даже на нашей дочери лежит ваша тень! Юйчжан-ванфэй, почему вы так одержимы им? Бессердечная женщина, которая толкнула его на верную погибель! Он ни на день не забывает о вас – вы не заслуживаете этого!

Чем больше она говорила, тем злее становилась, выражение ее лица постепенно менялось, она походила на сумасшедшую. Слуги схватили ее, но она всеми силами пыталась добраться до меня. Я молча слушала ее ругань – меня переполняла печаль. Я встала и холодно задала ей последний вопрос:

– У твоей дочери глаза варвара. Когда она вырастет, этого будет не скрыть. Поэтому ты решила выжечь ей глаза?

Ее как будто избивали без устали. Она задрожала с такой силой, что не могла говорить. С тихим вздохом Цзинь-эр лишилась чувств.

Когда эта история расползется по дворцу, репутация Цзыданя будет полностью уничтожена, а за ним – и весь императорский род. Если бы на моем месте была тетя, она без колебаний казнила бы Цзинь-эр, дочь, всех их слуг и навсегда бы сокрыла эту тайну под землей. Однако, глядя на это бедное дитя, на Цзинь-эр, я не могла пойти на столь безжалостный поступок.

На следующий день пять служанок из дворца Цзинлинь, которые были в курсе всех событий, были казнены. Маленькую цзюньчжу передали на попечение заботливых и надежных людей во дворец Юнъань. Семью Су за нарушение правил дворца изгнали и сослали в Цыань-сы, чтобы они как следует обдумали все свои ошибки. Им запрещалось покидать храм до конца жизни.