В воздухе кружились лепестки, в пустующем дворцовом саду благоухали цветы. В одно мгновение, стоило взглядам встретиться, как годы и месяцы, подобно встречному потоку, повернулись вспять. Образ нежного, как яшма, юноши, накладывался на облик стоящего чуть вдали молчаливого мужчины. Точно он был лишь призраком – далеким и отстраненным. Он спокойно смотрел перед собой, его растерянный взгляд словно скользил поверх меня, точно под ногами моими протекали минувшие годы. Пока время не застыло в настоящем моменте.

Сливовый лепесток, ведомый порывами ветра, упал на мягкий снежный покров, что был белее прядей в иссиня-черных волосах мужчины. Пять лет заключения – и некогда шикарные волосы утонченного юноши тронула седина.

Губы его дрогнули. Он словно хотел крикнуть заветное «А-У», но слова так и не сорвались с его губ, донесся лишь едва заметный вздох.

– Ванфэй, – тихо позвал он меня наконец.

Сколько раз он звал меня по имени. И вместе с этим словом сорвался едва заметный вздох воспоминаний о минувшей юношеской любви… Вот только в этот раз он обратился ко мне «ванфэй». Всего одно слово, но сколько в нем было холода – подобно ледяному приливу, оно пронизывало плоть и кровь. Сколько страданий было в этом жалком обращении. Мне стало так невыносимо больно, что я не находила в себе сил ни открыть рот, ни издать хотя бы звук. Я медленно опустила взгляд и склонилась в приветственном поклоне, я больше не видела его лица, и это придало мне сил, чтобы заговорить с ним. Слабо улыбнувшись, я произнесла:

– Мне не было ведомо, что дядя императора вернулся во дворец. Ван Сюань просит прощения за бестактность.

– Цзыданю приказали срочно возвращаться во дворец, никто не успел сообщить ванфэй об этом.

Голос его оставался непоколебимо спокойным.

Тишину в саду нарушали лишь свист ветра в ветвях сливы да едва заметный шорох падающего снега. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, но между нами была целая жизнь. Целый мир.

В реальность меня вернул внезапный шум и грохот падающих на землю тяжелых предметов. Я подняла глаза и увидела, как в ворота дворца заходят солдаты с сундуками и ящиками. Впереди, показывая дорогу, семенили два евнуха, на глазах Цзыданя подгоняя стражу повышенным тоном, – выглядело это очень грубо и невежливо. Наконец, старший евнух заметил меня – лицо его тут же переменилось. Растянув губы в льстивой улыбке, он угодливо захихикал и сказал:

– Приветствую дядю императора! Приветствую ванфэй!

Я слегка нахмурилась и сказала:

– Сегодня дядя императора вернулся во дворец – отчего во дворце Цзинлинь такой беспорядок?

Евнух поспешил ответить:

– Сяо-жэнь [31] не знал, что дядя императора приедет уже сегодня, и не успел убраться. Сяо-жэнь немедленно наведет порядок!

– Вот как? – спокойно сказала я, окинув его взглядом. – Я уже успела подумать, что этим стоит заняться мне.

– Сяо-жэнь виноват, сяо-жэнь заслуживает смерти! – Евнух рухнул на колени и коснулся земли лбом.

Слуги дворца Цзинлинь те еще снобы – делали все исключительно из соображений собственной выгоды. Глядя на них, я понимала: они знают, к кому стоит относиться с должным уважением, а кого можно ни во что не ставить. Некогда славный третий принц сейчас был беден, а жизнь его оказалась в руках других людей. Если он выдержит все испытания и сохранит достоинство императорского сына, если будет стремиться к блеску и силе [32], есть большая вероятность, что он станет лишь очередной рыбешкой под острым ножом.

С болью в сердце я заставила себя улыбнуться и сказала:

– Дядя императора утомился дорогой. Предлагаю отдохнуть во дворце Шанъюань. Пусть сначала во дворце Цзинлинь наведут порядок, а после можно будет сюда вернуться. Хорошо?

Цзыдань слабо улыбнулся – в уголках его рта показались морщинки, отчего его улыбка сделалась еще более грустной.

– Благодарю ванфэй за доброту.

Я молча отвернулась. Некогда близкие люди стали чужаками, между нами разверзлась пропасть длиною в жизнь.

Вдруг я заметила, как из-за спины Цзыданя показалась женщина в дворцовых одеждах и с крошечным младенцем на руках. Она подошла ко мне, склонила голову и с огромным трудом опустилась на колени.

– Цешэнь из рода Су желает выразить ванфэй свое почтение.

Когда ее нежный голосок тронул мой слух, я растерянно застыла на месте, не найдя в себе сил ответить. Задержав на ней взгляд, я отметила ее стройную, изящную фигуру. Волосы красивые, густые, как облака, вот только ее платье из розового шелка высшего качества пусть и было пошито из лучших материалов, но выглядело старым и поношенным, а прическу украшало слишком мало жемчуга и самоцветов… Если так подумать – последние несколько лет Цзыдань влачил жалкое существование. Сердце мое сковало от жалости, и я тепло ответила:

– Госпожа Су, не нужно церемоний.

Женщина медленно подняла голову – лицо овальное, как гусиное яйцо [33], брови полумесяцем, глаза ясные, искрящиеся, губы ярко-красные, тонкие, чуть поджатые. Красота ее пугала, а лицо казалось до боли знакомым. Цзинь-эр… Су Цзинь-эр… Наложница рода Су. Я даже не могла подумать, что наложница, родившая Цзыданю дочь, – моя любимая служанка, с которой нас разделили в Хуэйчжоу!

Цзинь-эр лишь взглянула на меня и тут же снова опустила голову. Когда наши взгляды встретились на мгновение, в глазах ее ясно блеснули слезы.

– Ванфэй…

Я растерянно посмотрела сначала на нее, потом на Цзыданя – он будто лишился дара речи и не нашелся, что сказать. Затем он внимательно посмотрел на меня, грустно улыбнулся и отвернулся.

– Цзинь-эр очень скучала по тебе.

А-Юэ шагнула вперед и хотела помочь Цзинь-эр подняться, но та отказалась вставать. Я тут же наклонилась, обняла ее за хрупкие плечи и улыбнулась – в тот же миг глаза мои наполнились слезами.

– Цзинь-эр, это правда ты?

– Цзюньчжу, рабыне так жаль!

Наконец, она подняла голову – от ее прежней яшмовой красоты почти ничего не осталось, лицо вытянулось, щеки впали, а в глазах искрилась печаль. Моя любимая Цзинь-эр изменилась до неузнаваемости. С того дня, как нас разлучили в Хуэйчжоу, от нее не было никаких вестей. Спустя два года она вернулась ко мне – с ребенком и Цзыданем. Я растерянно глядела на нее – удивленно, но радостно – вот только сердце сжималось от печали. Через какое-то время я тихо вздохнула и сказала:

– Я рада, что ты здесь.

Малышка в ее руках вдруг закричала, отчего я тут же вернулась в реальность. У меня весь мир пошатнулся перед глазами – так сильно я была привязана к прошлому. А теперь я даже не могла сказать, какой сегодня день, и совершенно позабыла о ситуации при дворе!

Вот что за сюрприз приготовил для меня Сяо Ци – он, как никто другой, ждал моей встречи с ними, только чтобы проверить, как я справлюсь со старыми чувствами, как отреагирую на старых друзей. Чтобы увидеть, буду я счастлива или останусь к ним равнодушна… Сердце мое обуял нестерпимый холод, не оставив и намека на драгоценное тепло.

– Что случилось? Малышка замерзла? – Я быстро опустила глаза и улыбнулась. – Идем в зимний павильон, отдохнем немного, там и поговорим обо всем.

Цзыдань кивнул и улыбнулся – я заметила едва различимую грусть в его глазах, но вскоре она испарилась.

Быстро развернувшись и опустив голову, я пошла впереди, не смея еще хоть раз взглянуть на него. Я боялась, что увижу в его улыбке нечто большее.

Как только мы переступили порог зимнего павильона, дитя заплакало еще громче – девочка, возможно, проголодалась.

– Во дворце есть кормилица – обратись к ней. – Я посмотрела на малышку в руках Цзинь-эр, затем обернулась и попросила А-Юэ помочь. Как же мне не хотелось снова смотреть на малышку…

– Не нужно тревожить кормилицу, – быстро сказала Цзинь-эр. – Я всегда кормила ее сама, она не привыкла к чужим рукам.

У них даже кормилицы не было… Как они смогли выжить в таких условиях? Цзинь-эр вместе с малышкой отошла во внутренние покои, чтобы покормить ее. Я осталась наедине с Цзыданем. После невыносимо долгой тишины я улыбнулась и сказала:

– Императрица-бабушка уже придумала для маленькой цзюньчжу имя. Оно записывается одним иероглифом. Если дяде императора понравится, можно будет подарить ей это имя.

Цзыдань поднял со стола чайную пиалу, постучал длинными тонкими пальцами по гладкому, без узоров, фарфору цвета селадона, а затем равнодушно сказал:

– Ее зовут А-Бао [34].

Сердце мое сжалось, руки слегка задрожали, а чай чуть не вылился.

А-Бао… Его дочь звали А-Бао…

– А-Бао! Теперь тебя зовут А-Бао!

– Ну уж нет! Не называй меня так[35]! Цзылун-гэгэ, ты ужасен!

– Ты одеваешься как маленькая девочка, как тебя можно называть Шанъян-цзюньчжу?

– На самом деле… А-Бао звучит не так уж и плохо.

– Цзыдань, ты мне не помогаешь! Я всегда так одеваюсь! Больше не буду с вами играть!

– А-Бао, А-Бао, жадина!..

Спустя столько лет я до сих пор помнила эту сцену. И он тоже.

В носу защекотало от тоски. Я посмотрела на Цзыданя и равнодушно сказала:

– Ей не идет это имя.

Когда мы были маленькими и играли вместе, Цзинь-эр почти всегда была с нами. Она должна была понимать скрытый смысл этого имени. Ни одна женщина не захочет назвать свою дочь прозвищем, пусть даже ласковым, другой женщины. Никогда женщина не смирится с этим.

– Цзинь-эр очень хорошая… – Я подняла на Цзыданя налитые слезами глаза. – Пожалуйста, береги ее.

Цзыдань пристально посмотрел на меня. Его губы медленно изогнулись в мрачной улыбке.

– Он хорошо к тебе относится?

Он спросил то, что спрашивать не следовало. Я беспомощно смотрела на него и задавалась вопросом: сможет ли он постоять за себя? Знал ли он, сколько опасностей поджидает его в стенах дворца? Помнил ли он, что его жизнь – в чужих руках? Я медленно встала, сделала вид, что не слышала его вопроса, чуть склонилась и сказала:

– Дядя императора утомился. Ван Сюань благодарит за радушный прием. Увидимся позже.

– Ванфэй, рабыня отправила во дворец Цзинлинь одежду и украшения. Нужно ли отправить туда еще слуг? – тихо спросила А-Юэ, пока помогала мне переодеваться и краситься.

Прикрыв глаза, я сказала:

– Не нужно. Следуем общепринятым правилам.

– Слушаюсь. Сегодня вечером на пиру место дяди императора оформить по-прежнему?

Я слегка кивнула.

– Может, госпоже Су предложить кормилицу? – задумчиво протянула я.

– Похоже, что маленькая цзюньчжу…

– Довольно! – Я распахнула глаза, взмахнула рукавом и сбросила все с туалетного столика.

А-Юэ и остальные служанки тут же рухнули на колени. В ушах моих загудело… Дядя императора, госпожа Су, маленькая цзюньчжу… Их образы кружились перед моими глазами, на душе царило беспокойство, а в мыслях – хаос. Чем сильнее я старалась избавиться от их образов в моей голове, тем чаще слышала их имена – снова и снова. Казалось, что все нарочно выводили меня из себя, чтобы посмотреть, как я справлюсь с эмоциями.

– Не стоит тревожиться – дядя императора не задержится во дворце надолго.

Я тяжело вздохнула и жестом велела всем уйти.

Сяо Ци, возглавляя многочисленное войско, со дня на день должен отправиться на юг. С самого начала Цзыдань был частью его карательного похода.

Я закрыла глаза и болезненно улыбнулась. Верно – кто одержит победу над Цзылюем, если не дядя императора – Цзыдань? От имени императорского дома он поведет войска на юг. Таким образом, даже если все знатные дома Цзяннани будут уничтожены, смерти эти будут лежать на императорской семье, а не на регенте – не на Сяо Ци. Множество поколений знатных родов будут стерты с лица земли, и эта позорная репутация совершенно не коснется Сяо Ци. Он собрался убивать взятым взаймы ножом [36] – блестящий ход.

Я вцепилась в туалетный столик, тело била дрожь.

Когда-то я думала, что Цзыданю гораздо лучше оставаться в императорской усыпальнице – пусть там холодно и одиноко. Это в разы безопаснее, чем оказаться в водовороте дворцовых интриг. Рядом с ним были Цзинь-эр и маленькая дочь – он мог спокойно состариться. Без тревог и забот. Однако какой-то указ вернул его во дворец, где все уже было не так, как он привык. Я лишь боялась, что он даже не догадывался, что ждет его впереди, каким печальным будет исход, – что брат должен пойти на брата.

Цзыдань, что мне делать? Я знаю, какое горе ждет тебя, но не знаю, как все это остановить…

– Прибыл ван-е, – раздались высокие голоса служанок.

Я резко обернулась, поправила волосы, выпрямила спину и спокойно посмотрела на дверь. Сяо Ци вошел во внутренние покои – его высокую сильную фигуру очерчивал свет свечей, создавая едва видимый ореол. Он предстал передо мной в парадном платье с золотым шнуром. Парадный головной убор тянулся к потолку. Широкие рукава колыхались при движении, раскачивая усатого и когтистого золотого дракона с налитыми киноварью глазами. Я посмотрела на Сяо Ци и не смела отвести взгляд. Он заложил руки за спину, тень его падала на гладкий пол, напоминая свернувшегося дракона. Казалось, что эта длинная тень залила все пространство.

Человек передо мной – мой муж. Владыка мира. Никто не посмеет ослушаться его воли.

Он подошел ко мне. Его губы привычно тронула спокойная улыбка, а острота взгляда угасла, сменившись сладкой негой. Я выпрямила спину, подняла голову и задержала дыхание, тихо наблюдая, как он приближается, пока он не оказался так близко, что я могла почувствовать его дыхание, а он – мое.

Взгляд его может заставить генералов вражеской армии сложить оружие. Взгляд его способен косить человеческие жизни – точно на поле брани вышел мужчина в семь чи [37] ростом со смертоносной косой. При взгляде на него остается только ждать неминуемого конца.

Я спокойно встретилась с ним глазами и позволила его взгляду нырнуть в мое сердце – там, в холодном сливовом саду, его ждали мои старые друзья. Я оставалась непоколебимо спокойна – это удивляло меня саму. Я никогда не могла себе позволить даже подумать о том, что буду чувствовать, когда Цзыдань вернется. И когда он оказался передо мной, я растерялась. И только теперь я могла взглянуть в глубину своего сердца. Прошлое осталось в прошлом, старые раны давно затянулись, не оставив от воспоминаний и следа. Человеческое сердце не только самое мягкое место в теле – оно может стать и самым твердым. Только теперь я наконец поняла, что дверь в сердце Цзыданя была заперта.

Сяо Ци внимательно изучал выражение моего лица, а я старалась углядеть на его лице радость или гнев. Мы молча смотрели друг на друга, и, казалось, время остановилось.

Наконец взгляд его смягчился, тонкие пальцы пробежались по моим длинным, рассыпанным по плечам волосам. Взяв прядь волос в ладонь, он улыбнулся и сказал:

– Я женился на самой красивой женщине в мире.

В его руках сосредоточена вся власть, у него самые верные подчиненные, самый крепкий конь, самый острый меч… У него есть почти все, что желает каждый человек в этом мире. Но у других, напротив, ничего этого нет. А многие лишились того, чем когда-то обладали.

Я тихо вздохнула, взяла ладонь Сяо Ци, приложила ее к своей щеке и, слегка улыбнувшись, сказала:

– Все лучшее в мире уже в твоих руках, а все остальное – неважно.

Он осторожно развернул меня спиной к себе, обнял, и мы встретились взглядами в отражении огромного, блестящего в свете свечей бронзового зеркала.

– В этой жизни ты можешь быть только со мной.

Он говорил тихо, медленно, а губы его коснулись моей обнаженной шеи.

Глаза женщины с распущенными волосами в отражении бронзового зеркала подернулись пеленой, грудь вздымалась, щеки залились румянцем… У меня не осталось сил сдерживать себя. Безвольно упав в объятия мужа, я кусала губы, стараясь стерпеть раздирающую сердце горечь. Здесь и сейчас, сколько бы обид ни снедало меня, у меня не было права говорить о них. Не было права злить мужа. Я потеряла столько родных и не могла позволить себе потерять еще и Цзыданя.

Однако мы до сих пор не знали точно, когда сможем отпустить прошлое и перестанем терзать себя сомнениями.

Далеко-далеко раздался колокольный звон. С наступлением ночи звон этот говорил о точном времени и напоминал, что всем дворцам пора зажечь огни. Пора зажигать фонарики – скоро настанет час пиршества. Вспыхнул дворцовый фонарь, колыхнулись на ветру тонкие ткани, служанки засеменили прочь.

– Ты еще не накрасилась. Хочешь, помогу?

Сяо Ци посмотрел на меня с улыбкой и, наконец, отпустил.

Я опустила взгляд, улыбнулась. Взяла с туалетного столика инкрустированный золотом гребешок из слоновой кости, медленно расчесала свои длинные густые, как облака, волосы и связала их в пучок. Сяо Ци оставался позади меня. Заложив руки за спину, он с нежной улыбкой наблюдал, как я укладываю волосы. Сбоку в пучке спряталась последняя шпилька с фениксом. Посмотрев на Сяо Ци через отражение в зеркале, я спокойно бросила:

– Я была очень рада встретить Цзыданя. – Я говорила искренне, от всего сердца. – У меня не осталось родных рядом. Когда я узнала, что он вернулся, мне показалось, что все заботы и тревоги минули.

Сяо Ци нерешительно улыбнулся, подхватил пальцами несколько выбившихся прядей и медленно сказал:

– Все равно ты должна объясниться передо мной.

Я отвела взгляд и невольно прыснула от смеха. Похоже, он до сих пор думал о том, как мы тогда посмеялись над ним. Подавив улыбку, я пристально посмотрела на него.

– Влюбленные дети могут вместе радоваться и смеяться, оставаясь непорочными, оставаясь рядом, как самые близкие друзья. Влюбленные взрослые будут вместе всегда – в счастье и в несчастье. Они никогда не бросят друг друга, будут бескорыстно верны и никогда не будут думать о ком-то другом… Это совсем иная любовь.

Сяо Ци пристально смотрел на меня и долго хранил молчание. Не знаю, смогут ли мои слова унять обиду в его сердце, однако я была рада, что передо мной – мой возлюбленный, а не враг. Сжав мой подбородок и приподняв мое лицо, Сяо Ци жестко улыбнулся и сказал:

– Но я ревную.

Я пораженно уставилась на него – неужели ослышалась? Он в самом деле сказал «ревную»? Такой смелый мужчина, герой в расцвете сил сказал, что «ревнует»?

– Я завидую тому, что он знал тебя до меня. Он знал тебя на десять лет раньше, чем я.

Улыбка испарилась с его лица, а взгляд стал почти злым.

Такие вещи говорят несмышленые юнцы, но они сорвались с его губ таким серьезным тоном. Я застыла, а затем вдруг рассмеялась до нехватки воздуха в груди.

– И где ты так задержался? – Я прижалась к его груди, чувствуя и радость, и печаль. – Если задержался больше, чем на десять лет, тебе всю свою жизнь придется отдавать этот долг.

Но не успел Сяо Ци ответить, как раздался настойчивый голос А-Юэ:

– Ван-е, ванфэй, близится час. Велите готовить повозку во дворец?

Повисла тишина – никто из нас не проронил ни слова. Зарывшись носом в его грудь, через какое-то время я первой нарушила тишину:

– Цзыдань… в самом деле поедет на юг?

– Ты не хочешь? – спокойно спросил Сяо Ци.

Крепко закрыв глаза, я чувствовала, будто нож вонзился мне в сердце.

– Я думала, он не захочет.

Сяо Ци улыбнулся и медленно сказал:

– Если он подчинится приказу, я обеспечу его безопасность. Если не подчинится, ему не стоило возвращаться.

Изысканные павильоны стояли на воде. Искусно вырезанные карнизы ловили на себе искрящиеся лунные блики от воды. С наступлением ночи дрожащие огоньки сливались со звездным сиянием, отчего павильоны напоминали нефритовые чертоги [38]. Расписные дворцовые фонари из фиолетово-красных газовых тканей покачивались в узких коридорах, соединяющих павильоны. Красавицы-служанки, в волосах которых мерцали жемчуга и драгоценности, стояли через каждые пять шагов и держали яркие свечи, отчего в павильонах было светлее, чем днем. В воздухе витал едва заметный аромат слюны дракона [39] – многие из гостей пользовались кремом с этим ароматом, нанося его на обувь, чтобы при каждом шаге разносился чарующий аромат.

Глазурованные винные чарки, янтарные чаши, золотые и яшмовые блюда украшали столы. Повсюду сновали влиятельные молодые господа в роскошных, совершенно великолепных одеждах. С ароматами амбры смешивались тонкие запахи орхидей и мускуса, приятно позвякивали подвески на поясах. Мелодично сливались звуки струнных инструментов – их звучание способно останавливать облака. Драконий престол пустовал, хрустальный занавес был поднят, сидящая рядом императрица-бабушка заснула. Я отнесла Цзин-эра к министрам, а затем передала в руки кормилицы.

Во главе стола сидел Сяо Ци – бесконечный поток гостей приветствовал его тостами. Каждый раз, когда он снова и снова поднимал свою чарку и отпивал, я торжественно улыбалась. Взгляд мой скользнул от края его чарки чуть дальше. Я увидела белую нефритовую чарку и мужчину, бледное лицо которого тронул румянец от вина. Он, с достоинством императорского дяди, также торжественно сидел во главе стола, вот только несколько циновок рядом с ним пустовали. Обычно с ним сидели сыновья из знатных домов и родня, но сейчас все сторонились его. Сжав пальцами чарку, я вновь почувствовала, как сердце мое кольнуло от боли. Я невольно вспомнила слова Сяо Ци, и сладкое вино мгновенно стало горьким.

В какой-то момент Цзыдань посмотрел на меня – выражение его лица оставалось спокойным, но взгляд задержался на мне.

Рука моя задрожала, и вино из чарки выплеснулось мне на рукава. Стоящая рядом служанка поспешно подошла и помогла мне вытереть пятна вина на одежде. Я не знала, сколько в этот момент глаз смотрело на меня. На него. На Сяо Ци… У нас не было права на ошибку. Я спокойно посмотрела на Цзыданя, надеясь, что он увидит в моих глазах тревогу и вину. Но он уже отвел взгляд, беспечно улыбнулся, налил чарку вина и залпом осушил ее.

Я опустила грустный взгляд, и слух ухватил несколько слов очередного тоста:

– Презренный слуга искренне желает ван-е счастья и долгих лет жизни.

Счастья и долгих лет жизни… Дерзко. Смело. Я чуть нахмурилась, подняла взгляд и увидела перед Сяо Ци элегантного молодого господина с мягкими чертами лица, облаченного в одежды начальника цензората. Им оказался внучатый племянник Юньдэ-хоу Гу Юна, единственный выживший мальчик в семье Гу, видный деятель, талант, старый друг Цзыданя – Гу Миньвэнь. Я слабо улыбнулась и взглянула на девушку позади него – молодую красавицу в пурпурном платье. Лоб как у цикады [40], голова опущена.

– Господин Гу, прошу.

Сяо Ци чуть кивнул и поднял чарку – выглядел он сурово, похоже, не оценил столь резкие льстивые речи. Гу Миньвэнь немного смутился, затем улыбнулся, чуть развернулся и подвел молодую красавицу поближе.

– Это моя младшая сестра Гу Цайвэй [41]. Она давно восхищается изяществом и талантами ванфэй. Сегодня она впервые попала в императорский дворец и хотела бы выразить свое почтение ванфэй.

Девушка в пурпурном согнулась в полном поклоне – глядя на ее восхитительную тонкую талию, мне на мгновение стало страшно, что она вот-вот переломится. Когда-то я слышала о дочери Иань-цзюньчжу и внучке Гу Юна, что она – самая красивая девушка столицы, как она искусна и в живописи, и в стихосложении. Глядя на нее, я мягко улыбнулась и сказала:

– Вот ты какая, Цайвэй. Я наслышана о твоих талантах.

Гу Цайвэй медленно подняла голову – глаза ее были яркими и чистыми, как вода, а волосы черные, густые. Она была потрясающей красавицей. Она пристально посмотрела на меня с нескрываемым восторгом во взгляде, затем поспешно опустила голову и тихо сказала:

– Облик ванфэй царственный, а поза подобна фениксу. Ванфэй красива и талантлива. Цайвэй мечтает стать такой же, как ванфэй.

Она вела себя почтительно, слова ее не сквозили высокомерием и заискиванием. Она располагала к себе. Я кивнула с улыбкой, но краем глаза заметила, что Гу Миньвэнь смотрит на Сяо Ци с покрасневшим лицом. Льстиво улыбнувшись, он сказал:

– Моя сестренка также восхищалась и славным именем ван-е.

Гу Цайвэй опустила глаза и чуть нахмурилась – я заметила, как вспыхнули румянцем ее щеки. Сяо Ци выслушал гостя, взгляд его по-прежнему оставался строгим, и он уверенно пробежался глазами по красавице, но чтобы задержать на ней взгляд – у него даже мысли не было.

Жаль, что достойная семья Гу скатилась до такого. Гу Юн скончался от болезни, а влиятельным сыновьям рода не пришло в голову ничего лучше, чем начать заискивать перед сильными мира сего, совершенно бессовестно пользуясь красотой своих женщин, чтобы втереться в милость к всесильным сановникам. Я прекрасно это понимала, однако, глядя на Гу Цайвэй, я не могла сдержать улыбку. Вот только теперь сердце мое сжималось от жалости к этой красавице. Тут она посмотрела на меня сверкающими глазами.

– Дом рода Гу в самом деле изобилует талантами.

Глядеть на ее смущение было невыносимой пыткой. Тепло улыбнувшись, я сказала:

– Я наслышана, что ты талантлива в живописи. Но мне неведомо, кто твой учитель.

Гу Цайвэй еще ниже опустила голову, щеки ее снова налились краской. Она тихо ответила:

– Цайвэй некогда училась у Цзянся-цзюньвана.

Цзянся-цзюньван. Я застыла. Вздохнув, я сказала:

– Ему очень повезло найти столь талантливую ученицу. Это большая редкость.

– Моя младшая сестра подобна ломкой иве, ванфэй ее перехвалила – мне пора бы побеспокоиться за сестрицу.

Гу Миньвэнь оказался в затруднительном положении – очень уж он хотел снискать нашей благосклонности. Подняв голову, он встретился с моим холодным взглядом. Все, что ему оставалось, – забрать Цайвэй и уйти.

Я взглянула на Сяо Ци и отметила, что он смотрит на меня с улыбкой. Но не как обычно – улыбка и взгляд его были полны гордости за меня.

Пиршество было в расцвете, все изрядно напились. Сяо Ци поднялся и занес руку над головой – музыка, песни и пляски мгновенно сменились тишиной.

Заложив руки за спину, стоя перед нефритовыми ступенями, он окинул всех морозным взглядом.

– С благословения небес я, по щедрой милости нашего императора, праздную с вами, почтенные господа, в столь прекрасную ночь и вместе с вами наслаждаюсь благоденствующим миром и спокойствием. Однако в Цзяннани по сей день царит хаос, отчего мне нет покоя ни днем ни ночью. К счастью, сегодня во дворец вернулся дядя императора, чтобы оказать нашему императору поддержку. Это благословение для всех нас.

Сановники попадали на колени, склоняя головы до земли, выкрикивая пожелания долголетия императору.

– Авангард прибыл в Цзянцзо [42] и в полной готовности ожидает приказаний. Ноша тяжела, а путь далек. Чтобы начать эту войну, войска должен вести член императорской фамилии.

Взгляд Сяо Ци скользнул по головам сановников. Воцарилась звенящая тишина. Все опустили глаза, и потому сложно было понять, что гости испытывают – радость или печаль.

Наконец, взгляд Сяо Ци задержался на нем.

– Только дядя императора может осуществить наши общие надежды.

Цзыдань молчал. На его бледном лице не проскользнуло ни тени эмоций. Казалось, он ждал этого момента. Он – из тех, кто никогда не оказывал сопротивления. Даже в такой момент он мог сопротивляться лишь молчанием. Но что скрывалось за этим? Решительное желание отдать свою жизнь. Ночной ветер колыхнул хрустальный занавес и принес прохладу ночи. Переливы хрустального звона отозвались звоном в моем сердце.

Гробовая тишина была невыносима. Сяо Ци заложил руки за спину и, не проронив ни слова, спокойно ждал ответа Цзыданя.

Я глядела на Цзыданя, незаметно закусив губу, стараясь унять терзавшую сердце тревогу. Как же хотелось броситься к нему, схватить за плечи и встряхнуть… Цзыдань, что толку от твоего молчания?! Тебе не сбежать от того, что предрешено! Высочайший указ уже составлен и закреплен яшмовой императорской печатью. Сяо Ци терпелив, он готов сохранить твою жизнь. Достаточно только подчиниться… Цзыдань, пожалуйста, ответь! Пожалуйста, подчинись!

Взгляд Сяо Ци становился все холоднее и холоднее. Он начинал злиться.

Не в силах продолжать сидеть на месте в невыносимом напряжении, я резко встала со своего места. В этот же миг я собрала на себе все потрясенные взгляды. Наконец Цзыдань поднял на меня спокойные, как стоячая вода, глаза. Его бескровные губы были чуть приоткрыты, но он не издал ни звука. Взяв чарку с вином, я медленно подошла к Цзыданю. Краем глаза я поймала на себе встревоженный взгляд Сун Хуайэня.

Все ждали момента, когда я заступлюсь за своего бывшего возлюбленного.

Двумя ладонями я подняла перед ним чарку с вином, посмотрела прямо ему в глаза и, улыбнувшись, сказала:

– Помощь, которую может оказать дядя императора, – это большое счастье для страны и народа. Ван Сюань желает дяде императора победы и благополучного возвращения домой!

Цзыдань пристально посмотрел на меня, лицо его еще сильнее побледнело. Я не обращала внимания на его потрясенный и болезненный взгляд, продолжая держать чарку с вином прямо перед его глазами. У него не было шанса отступить.

Для него – это вопрос жизни и смерти. Но для меня – это вопрос любви и ненависти. Цзыдань, наконец, протянул руку и взял чарку – его пальцы слегка коснулись моих. Он на мгновение застыл, затем залпом осушил чарку.

Все гости хором пожелали:

– Желаем дяде императора победы и благополучного возвращения домой!

Я молча стояла, опустив глаза, – не глядя ни на Цзыданя, ни на Сяо Ци, ни на кого-либо еще.

Пусть все теперь будут считать меня бессердечной и безжалостной женщиной. Пусть Цзыдань отныне будет меня ненавидеть… Цзыдань, я лишь хотела, чтобы ты понял: лучше жить под гнетом силы, чем умереть от глупости. Ты сам мне как-то говорил, что жизнь – это самая драгоценная вещь в мире. Что люди должны ценить свое счастье и беречь себя… Ты сам научил меня этому. Пожалуйста, помни об этом и ты.

Императорский указ был издан на следующий день. Дядя императора стал верховным главнокомандующим, его заместителем выступал Сун Хуайэнь. Он поведет двести тысяч солдат в карательный поход на юг, в Цзяннань.