Чуть покачиваясь, императорская повозка с колокольчиками покинула двор. Многослойные шторы не пропускали внутрь свет, в темноте ничего не было видно. Как не было видно и холодной земли, по которой мы ехали.

Выйдя из дворца, я утерла слезы, выпрямила спину и проводила тетю взглядом. Затем я неторопливо, с гордо поднятой головой покинула Восточный дворец, прошла через врата и спокойно села в императорскую повозку. В тот момент я решила для себя: никаких слез, никакой постыдной слабости… пока не опустились шторы, пока тени не окружили меня… пока я, наконец, не осталась одна. Силы, которые помогали мне дойти до врат дворца, оставили меня, и тело сковал невероятный холод. Я безвольно опустилась на скамью, усыпанную мягкими парчовыми подушками. Разум мой опустел, мысли словно окутало густым безбрежным туманом. Я ничего не понимала, ничего не видела… Мы уже далеко отъехали от Восточного дворца, но голос тети до сих пор ясно звучал в моей голове. Каждая ее фраза, каждое ее слово будто врезались в мое сердце острием ножа. Так глубоко и так больно.

Я сложила руки и впилась ногтями в ладони, но физическая боль не смогла избавить от спирающего грудь удушья. Я попробовала глубоко вздохнуть, но каждый вздох давался с огромным трудом. Казалось, что я тону в необъятной тьме.

Я схватилась за тяжелые шторы и из последних сил раздвинула их – в глаза резко ударил свет. С улицы доносились крики и возгласы. Толпа бушевала, подобно приливу, она рвалась к повозке, желая разглядеть Шанъян-цзюньчжу, которая смело открыла окно и показала себя. Императорские телохранители охотно отгоняли людей ударами кнута. Помимо телохранителей спереди, по обе стороны от повозки ступал императорский эскорт. Даже если бы я была на той стороне, даже если бы смогла подобраться поближе, я бы все равно не смогла разглядеть сидящего внутри человека.

Но люди наперебой продолжали бороться за лучшие места на обочине. Из толпы протиснулся мужчина и с силой толкнул стоящего перед ним человека, освобождая себе место. Затем он встал на цыпочки и вытянул шею. Он походил на сумасшедшего.

Этот мужчина не видел и кончик моего пальца, что за безумное помешательство? Только из-за моего титула? Потому что я Шанъян-цзюньчжу? Как смешно, право. Ну и пусть смотрят! Смотрите! Перед вами дочь старшей принцессы и канцлера, в жилах которой течет кровь императорской фамилии и рода Ван, слава которого содрогает Поднебесную! Вот она я – беспомощная, в отчаянии, с драгоценной шпилькой в волосах и дворцовых одеждах, создающих видимость совершенно нелепого благородства! А ждет меня дорога в никуда…

Но они не видели меня. Они видели только ослепительной красоты императорскую повозку с колокольчиками да мою тень. Никого не волновало – красивая я или нет, смеюсь я или плачу.

Если бы моя фамилия была не Ван, если бы я родилась в другой семье, я бы сейчас не пряталась в императорской повозке, не собирала бы столько пристальных взоров… Возможно, я стала бы молоденькой цветочницей, ходила бы на цыпочках в толпе да высматривала своего покупателя. А может, была бы чьей-нибудь служанкой, покорно ступающей позади императорской знати, позволяя пыли пачкать мои одежды.

Я не выбирала, кем родиться – цветочницей или дочерью семьи Ван. Но теперь я должна нести это бремя. Стиснув пальцами штору, я полностью распахнула ее и позволила яркому свету беспрепятственно ворваться в повозку. Я высунулась в окно, вздохнула и будто очнулась от долгого сна – наконец я увидела все радости и печали мира, залитого палящим солнцем. Толпа вновь взорвалась восторженными криками, и вездесущий шум поглотил меня.

Сопровождающие повозку вновь принялись отгонять любопытных зевак, а служанки, перепугавшись, задернули шторы, снова спрятав меня в кромешной тьме. Я откинулась на мягкую парчовую подушку, закрыла глаза и улыбнулась. Больше из моих глаз не вытекло ни одной слезинки.

Я не помню, как добралась до дома, как перешагнула порог. Все это время я думала о матери. Я хотела увидеть ее как можно скорее.

Я прошла передний дворик и ступила во внутренний. Этот короткий путь впервые показался таким долгим и трудным. Когда я наконец добралась до покоев матери, я услышала, как она плачет. Моя прекрасная матушка, добрейшая и нежная, плакала так горько, что мое сердце разрывалось от боли. Я сжала руку Цзинь-эр и почувствовала, как ушла земля из-под ног. Небо и земля содрогнулись, тело мое, казалось, плыло в незримом потоке. Я видела перед собой знакомый двор, знакомые двери, но у меня не хватало смелости сделать и полшага вперед.

Раздался грохот, и я испуганно вздрогнула. Под скорбный плач за дверь вылетела любимейшая чашка с изображением карпов и разбилась вдребезги.

– Какой из тебя отец?! Какой канцлер?!

– Цзиньжо, как старшая принцесса ты должна понимать, что это дело государственное, не семейное.

Голос отца звучал равнодушно и бессильно.

Я замерла у самого входа и боялась шелохнуться. Цзинь-эр сжимала мой рукав, и я почувствовала, что она немного дрожит. Взглянув на нее, я распознала страх на ее юном красивом лице. Я хотела было ответить ей спокойной улыбкой, но в отражении ее темных тревожных глаз разглядела свое лицо – куда бледнее и мрачнее, чем у нее.

От горьких слез голос матери охрип, он был уже не такой мягкий и нежный, как раньше.

– Принцесса я или нет, государственные это дела или нет, в первую очередь – я мать! Что у родителей может быть важнее любви к детям?! Неужели личная выгода теперь выше собственных детей?! Ты же отец А-У! Неужто тебя это не волнует?!

– Это не ради личных интересов! – повысил голос отец.

Повисла долгая минута тишины, затем хриплым, уставшим голосом отец продолжил:

– Это не ради личных интересов… Я получил должность канцлера, разве могу я думать о большем?.. Цзиньжо, ты – мать и старшая принцесса, а я – отец А-У и глава благородной семьи Ван. – Голос его дрогнул. – У нас с тобой не только дочь, семья, но и страна! Брак А-У – это не обычный брачный союз, как было у нас с тобой, это союз с женщиной из рода Ван, союз, который должен быть заключен с влиятельным генералом!

– Положим, ради того, чтобы переманить военных на нашу сторону, я выдам свою дочь замуж за генерала, но что сделают чиновники?

Вопрос моей матери иглой пронзил мое сердце. Да, матушка, больше всего на свете я хотела бы получить ответ на этот вопрос. Почему императрица и канцлер хотят, чтобы я, пятнадцатилетняя девочка, сделала то, чего не могут сделать ни императрица, ни канцлер?

Отец не спешил с ответом. Тишина давила так сильно, что на мгновение я забыла, как дышать. Я уже успела подумать, что отец и вовсе не ответит, как вдруг раздался его уставший голос:

– Ты думаешь, что знать, как прежде, живет в роскоши? Что вокруг царит прежний мир?

Казалось, что с моей матерью говорил какой-то старик. Это правда голос моего отца? Когда мой выдающийся отец так состарился и обессилел?

– Ты родилась в стенах дворца, вышла замуж за канцлера, ты живешь в роскоши. Но, Цзиньжо, знаешь ли ты, что наш некогда богатейший и могущественный род уже давно лишился былой славы? На твоих глазах род Се и род Гу постепенно лишались власти. У кого сейчас в роду нет родственников императорской фамилии? Думаешь, А-У – единственный ребенок, пострадавший ради рода Ван? Все эти годы я много работал, но без Цинъян-вана и его влиятельного имени в войсках едва ли император так скоро назначил бы наследного принца и вряд ли наш род смог бы и дальше подавлять влияние рода Се.

Слова отца будто окатывали меня с головы до ног ледяной водой. Цинъян-ван скончался пять лет назад, но я до сих пор вздрагивала от ужаса при упоминании его имени. Некогда его авторитетное имя было символом императорской военной власти.

У меня было две тети: одна – императрица, а вторая – Цинъян-ванфэй [63]. Моя вторая тетушка скончалась от болезни в очень раннем возрасте. Я тогда была совсем маленькой и едва ее помнила. Мой гучжан Цинъян-ван вырос в армии. Я запомнила его как грозного и властного старика. Когда он ушел из жизни, мне было десять. Я хорошо помнила, как гвардейцы и его подчиненные во время траура по нему носили белые [64] ленты на шлемах.

– После смерти Цинъян-вана влияние императорской фамилии в армии практически полностью утратилось, и никто не может его восстановить, – беспомощно произнес отец.

После долгой семилетней войны никто из знатных детей, увлекавшихся литературой и отличавшихся добродушием, в армии служить не хотел. Их интересовали разгул, веселье, музыка, они любили писать стихи и пить вино. Получив в наследство титул и жалованье, эти дети могли позволить себе до конца жизни ничего не делать. Единственными, кто еще желал сражаться, были простые люди из числа ханьских воинов. Свои награды и славу они заслужили потом и кровью. Они уже не были простой толпой, они стали сильнейшими и храбрейшими воинами.

Юйчжан-ван Сяо Ци методично расширял свое влияние. И сейчас его военная мощь превышала былую мощь Цинъян-вана.

– Раньше ханьские дети даже подумать не могли о славе. У них была непростая жизнь, полная лишений, в то время как в знатных семьях дети рождались сразу знаменитыми. Но теперь и знать стареет, и дети их слабы. Где наши воины и полководцы? Среди богатых и знатных семей? Кто из них готов защищать границы? Если бы не ханьские воины, отдававшие жизнь за императорскую фамилию, если бы не Сяо Ци, разгромивший внешнего врага, мир давно погрузился бы в хаос! Император засы´пал его наградами, а теперь пожаловал ему ванский титул. Могли бы ханьские дети помыслить о том, что благодаря Сяо Ци они смогут служить нашему императору? Не говоря уже о том, чтобы просить у императора руки дочери из рода Ван!

Голос отца садился. Пусть я не видела его лица – я нутром чувствовала его боль. Мать, лишившись дара речи, громко рыдала.

От ее криков мое сердце болело так, словно незримая рука раздирала его на части.

– Цзиньжо, – строго сказал отец, – ты все понимаешь, просто ты не хочешь в это поверить.

– Нет! – кричала мать. – Не верю!

Я не выдержала и, стиснув зубы, наконец толкнула дверь.

И вдруг я услышала из-за спины голос брата:

– Отец, благородный муж не станет использовать право женщины на брак для укрепления власти семьи!

Я испуганно оглянулась – все это время брат стоял за моей спиной!

Его красивое лицо было белее бумаги. Он взглянул на меня и вошел в покои родителей. Длинные рукава его одежд медленно колыхались на ветру. Я попыталась остановить его, но кончики пальцев едва задели края его рукавов. Я хотела окликнуть его, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука. Не раздумывая я бросилась за ним, но из-за пелены слез не смогла ясно разглядеть лиц родителей. Приподняв полы одежд, старший брат опустился на колени.

– Отец, я хочу в армию!

Отец не сдвинулся с места. Его аккуратная борода покоилась на груди, но его сильное высокое тело, казалось, чуть пошатнулось. Мать мягко упала в кресло. Я тут же подбежала к ней и крепко обняла. Распахнув свои прекрасные глаза, она посмотрела на меня, затем на брата. Губы ее непрестанно дрожали. Отец поднял палец, указал на брата, желая что-то сказать, но ни слова не вырвалось из его рта.

Некогда трепетавший перед величием отца старший брат смотрел теперь в его сердитое лицо с высоко поднятой головой.

– Слава семьи и империи – дело мужчин! Не нужно ради этого жертвовать судьбой женщины! Прошу, пустите сына в армию! Пусть ваш эр-цзы бездарен, но я буду следовать за добрым именем Цинъян-вана и охранять границы нашей империи столько, сколько потребуется!

– Вздор! – Отец сердито замахнулся рукой на брата.

Моя мать тут же вскочила с кресла, схватила отца за рукав, задрала голову и, заскрежетав зубами, отчеканила:

– Будь то твоя воля или воля самого императора, если хоть кто-то отнимет у меня детей, я покончу с собой прямо на твоих глазах!

Отец замер, глаза его покраснели, а занесенная над братом ладонь мелко задрожала.

– Нюй-эр желает выйти замуж за Юйчжан-вана!

С каким усилием я выговорила эти слова! И опустилась перед родителями на колени.

– А-У! – крикнул старший брат.

Отец смотрел на меня так, будто перед ним сидела чужая женщина, вовсе не его дочь. Лицо матери вмиг побелело. Она пристально посмотрела на меня и едва слышно спросила:

– Что ты только что сказала?

Я выпрямилась и ответила:

– Нюй-эр долгое время восхищалась Юйчжан-ваном и хочет выйти замуж за героя. Прошу родителей исполнить желание дочери.

Матушка приблизилась на полшага и очень медленно и тихо переспросила:

– За кого, ты сказала, хочешь выйти?

Я глубоко вздохнула.

– Я хочу выйти замуж за Сяо Ци, Юйчжан-вана.

В ушах звенело, щеки горели, внутри меня все сжималось от боли и напряжения, в глазах начало темнеть. Мать замахнулась и ударила меня по лицу с такой силой, что я рухнула на пол.

Я лежала на ледяном и твердом полу. Мир вокруг меня дрожал и кружился, все цвета перемешались. Брат помог мне подняться и прижал к своей груди.

Отец держал мать – она вырывалась и кричала:

– А-У! Ты сошла с ума! Вы все сошли с ума!

Нет, я не сошла с ума. Когда я прижалась к брату, сердце мое успокоилось. Теперь я точно знала, что делаю. Я подняла голову и слабо улыбнулась.

– Гэгэ, А-У не сделала ничего плохого, да?

Слезы покатились по щекам моего брата и упали мне на лицо. Он не ответил. Державшие меня руки похолодели, но объятия стали крепче. Уткнувшись лицом ему в грудь, я закрыла глаза.

Силы оставили и мою мать, она едва держалась на ногах. Поспешившая на помощь служанка поддержала ее и помогла сесть в кресло. Закрыв лицо руками, матушка снова заплакала.

Отец подошел к нам с братом, наклонился и печально посмотрел на меня. Затем он протянул руку и нежно погладил мою раскрасневшуюся щеку.

– Больно?

Я отстранилась. Не желала, чтобы он или кто-либо еще прикасался ко мне.

Гадатель определил счастливый день для бракосочетания, соответствующий случаю официальный указ был составлен и всенародно объявлен. Указ все приняли, с благодарностью преклонив колени.

В столице новость о свадьбе Юйчжан-вана и Шанъян-цзюньчжу вызвала фурор. Люди наперебой начали приносить поздравления и сплетничать. Одни утверждали, что Юйчжан-ван – настоящий герой, непревзойденный во всем. Другие – что цзюньчжу не имела равных в добродетели и красоте. Все любили истории о героях и красавицах, и не было среди народа тех, кто не завидовал бы счастливым супругам. Все восторженно повторяли снова и снова, какой это был идеальный брак – сказочный союз, благословленный небом.

В одночасье все забыли о Цзыдане и о том, что его высочество третий принц и Шанъян-цзюньчжу идеально подходят друг другу. Мне тоже стоило забыть об этом.

Как оказалось, меня ждала другая судьба. Кто-то на небесах уже принял решение, что Цзыданя в моей судьбе быть не должно. Вот только я до сих пор не была готова в это поверить. Но теперь я наконец поняла, что брачный союз – это не моего ума дело. И даже не его. Это дело моей семьи и императорского двора. Пока брак приносит выгоду, можно не думать о том, кто на самом деле интересен лично тебе. И тем более можно забыть о взаимной любви.

Никого не волновало, с кем ты проведешь всю свою жизнь. В этом не было ничего радостного, но и грустного в этом тоже ничего не было. Стану ли я Юйчжан-ванфэй или какой-нибудь другой ванфэй – меня теперь все устраивало. Мне было абсолютно безразлично, что обо мне будут говорить и думать.

Мне много чего говорили отец, мать, брат. Что-то я помню, а что-то уже забылось. Император и императрица тоже вызвали меня к себе. Что они мне сказали, я тоже не помню.

Согласно моему высокому статусу сговорные дары [65] Юйчжан-вана были невероятно щедры. Глаза разбегались и от количества подарков со стороны императорского дворца. Приданое, дарованное императрицей, заносили в дом в течение трех дней: свадебная одежда, фениксовая корона, редчайшие драгоценности ослепительной красоты. В покоях канцлера высились горы сокровищ. В столице давно не случалось столь грандиозного и радостного события. Прошлогодняя свадьба второго принца и та была не так роскошна.

Меня навестила Ваньжу-цзецзе и поздравила как жена наследника престола. Отослав служанок, мы остались одни, и она заплакала.

– Цзыдань до сих пор не знает о твоей свадьбе, – всхлипнула она.

– Рано или поздно узнает, – спокойно ответила я, опустив взгляд. – Было бы лучше, если бы сначала он женился на ком-то, а я уже потом вышла замуж.

Ваньжу-цзецзе открыла нефритовую шкатулку – внутри лежал ее подарок: заколка в виде феникса, инкрустированная тысячелетним жемчугом из акульих слез [66], выполненная руками непревзойденного мастера. От ее красоты захватывало дух.

– Я хотела воткнуть эту заколку в твои волосы на свадьбе с Цзыданем, – сказала она дрожащим от слез голосом.

Я разглядывала заколку и неясными, обрывочными образами мне привиделся великолепный несбыточный день – моя свадьба с Цзыданем. Закрыв нефритовую шкатулку, я спокойно сказала:

– Спасибо, дорогая а-цзы [67]. Я сохраню ее для будущей ванфэй.

Она покачала головой, положила заколку на ладонь, посмотрела на нее и печально ответила:

– Ты стала другой.

Судорожно выдохнув, я заставила себя улыбнуться.

– Может быть, я стала лучше прежней.

Она снова горько заплакала. И я заметила, как сильно она похудела. Перед глазами живо предстали образы из детства, особенно ее яркая, солнечная улыбка. С тех пор как она ступила в Восточный дворец, взгляд ее становился все печальнее и печальнее.

– А-цзы, – обратилась я, – почему в детстве ты мечтаешь об одном, а повзрослев, получаешь все совершенно другое? Почему даже лучшие друзья вынуждены идти каждый своей дорогой?

Ваньжу-цзецзе не знала, что ответить. Она взглянула на меня заплаканными глазами и спросила:

– Ты правда хочешь выйти замуж за Юйчжан-вана?

– Хочу я или нет – это неважно.

Я поджала губы, опустила взгляд. Сердце болезненно сжалось.

– У нас с Цзыданем нет будущего… Юйчжан-ван – герой и благородный муж. С ним у меня будет хороший брак.

Пусть Ваньжу-цзецзе думает, что это действительно желанный для меня брак. Пусть об этом узнает вся Поднебесная. Тогда об этом узнает и Цзыдань. Пусть все узнают, что я не дождалась его.

Цзыдань рассердится на меня. А потом и вовсе позабудет обо мне.

Цзыдань женится на красивой и добродетельной ванфэй.

Цзыдань будет любить ее трепетно, а она – его. Красные рукава принесут счастье – Цзыдань и ванфэй будут любить и почитать друг друга долгие годы до самой старости.

Цзыдань, Цзыдань, Цзыдань… Мир закружился перед глазами, имя его звучало в голове, а лицо проступало в облаках.

Странная тупая боль кольнула сердце, и холод разлился по жилам.

– Тогда поздравляю цзюньчжу с великой радостью.

Ваньжу-цзецзе в последний раз посмотрела на меня залитыми слезами глазами. Затем, холодно улыбнувшись, подняла руку и воткнула заколку в волосы моей служанки. До самой церемонии бракосочетания цзецзе меня больше не навещала.

Близился день свадьбы.

Юйчжан-ван не мог долго оставаться в столице, вскоре он будет вынужден вернуться в Ниншо, чтобы охранять северную границу: туцзюэ в очередной раз готовились к нападению. После свадьбы я останусь жить в столице в резиденции Юйчжан-вана, а он отправится в северный лагерь. Возможно, для меня это лишь смена места жительства – я просто перееду из дома в его резиденцию. Видеть его я буду редко. Мне нужно будет выдержать только свадьбу и первую ночь…

– Потерпи немного, все вскоре пройдет, – так сказала мне Сюй-гугу.

Она и дворцовые кормилицы начали учить меня всему, что следовало знать замужней женщине. Этому должна была учить меня моя мать, но она так сильно разозлилась, что отказалась со мной разговаривать и даже видеть не желала. Ее требования никак не могли повлиять на мой брак. Она продолжала пытаться хоть как-то помешать ему, но все шло строго по плану.

Теперь я была невеста, бесконечно изучающая правила этикета. Как же я устала…

Время пролетало в постоянной суете. Дня своей свадьбы я ждала, как заключенный ожидает казни.

Однажды мне привиделся человек в скромных, повседневных одеждах. Я понимала, что еще нескоро увижу Цзыданя, и обрадовалась, что он вернулся, что он заберет меня и мы уедем далеко-далеко… Конечно, это оказалось всего лишь сном, но после него я проснулась с улыбкой.

Цзыдань снился мне лишь раз, но был еще кое-кто – он снился мне трижды.

В первом сне этот человек предстал передо мной едва различимой, размытой фигурой. Я знала только его необычное имя – Сяо Ци… Я следила за его неразборчивым силуэтом, а вот лицо разглядеть никак не могла. Я снова наблюдала за церемонией награждения его войск за заслуги.

В двух других снах он предстал передо мной великаном, способным достать до небес, и был с ног до головы в крови. Подстегивая коня, он мчался мне навстречу. Оба раза я просыпалась в холодном поту и уснуть после уже не могла.

Сяо Ци – это имя будет преследовать меня до конца жизни.

Я больше не буду носить титул Шанъян-цзюньчжу, стану Юйчжан-ванфэй и буду жить с мужчиной, которого никогда раньше не знала.

В день свадьбы меня желала увидеть вся столица.

Бракосочетание проходило согласно всем правилам: ровно в полночь мне нанесли церемониальный макияж, волосы зачесали в широкий узел и закрепили яшмовыми подвесками.

На рассвете я совершила прощальный визит и преклонила колени перед отцом и матерью, после чего отправилась в императорский дворец, чтобы отблагодарить государя за милость. Дворцовый евнух объявил высочайшую волю, и в сопровождении роскошной свиты я покинула дворец.

Гремели колокола и барабаны [68]. Сотни солдат из почетного караула императора вышагивали под пологами из красного шифона, украшенными перьями зимородка. За ними шли шестьсот человек из числа императорской стражи, сопровождая императорскую повозку с невестой. Следом шли красавицы-танцовщицы, они кружились, разбрасывая вокруг себя золотую стружку и лепестки, взлетающие к алеющему небесному зареву.

Великолепное свадебное платье было таким тяжелым, словно неподъемные доспехи. Фениксовая корона была украшена цветами, жадеитовыми подвесками и сотнями жемчужин с далеких южных морей, нанизанных на нить золотого шелка. Украшенные перламутром золотые крылья феникса касались волос на висках. На лбу покачивалась нить из драгоценных бусин, а на макушке убора мерцала высокая золотая шпилька. Я прикрыла глаза, опустила голову, стараясь принять торжественный вид, и спрятала лицо за веером из шелковых акаций.

Церемония проводов невесты в дом жениха, казалось, длилась целую вечность. В конце концов меня доставили в резиденцию Юйчжан-вана.

После этого все происходило слишком быстро. Я как могла, с горем пополам, соблюдала утомительный и хлопотный этикет: благоговейно преклонила колени и отдала земной поклон, затем встала, сохраняя невозмутимое выражение лица, и прошла несколько шагов. В каждом движении я была осторожна и строга и в какой-то момент поняла, что это измученное, уставшее бренное тело больше мне не принадлежало.

Благодаря вееру никто не мог рассмотреть мое раскрасневшееся от усталости лицо, еще меня скрывали румяна и пудра. Вот бы и в первую брачную ночь также спрятаться за веером [69]…

На моем пути промелькнул шелковый веер-опахало. Совсем скоро супружеская пара встретится лицом к лицу.

Наконец мой жених появился прямо передо мной, но я по-прежнему не могла разглядеть его лицо. Сквозь веер я видела нижнюю оторочку его праздничных одежд, разглядела орнамент с изображением дракона, а еще его обувь с облачным узором. Он был высок, строен и силен. Мужчина, которого я видела лишь издали и который так сильно напугал меня, теперь стоял совсем близко и вот-вот должен был стать моим мужем.

Сановники пристально смотрели на нас. Мы поклонились друг другу и произнесли торжественную клятву жить вместе до старости.

Этот человек, что был подобен и злому духу, и непостижимому небожителю, вдруг ворвался в мою жизнь… И оказалось, он был таким же обычным человеком, как и я, из плоти и крови.

Я больше не боялась. Лучше сохранять спокойствие, чем теряться в страхе.

В покоях новобрачных ярко горели свечи. Приняв почтительный вид, я сидела не шелохнувшись и ожидала, когда войдет муж и мы завершим обряд бракосочетания. Со внутреннего двора доносилась праздничная музыка, свадебный банкет продолжался до глубокой ночи.

Пожилые служанки новобрачной продолжали суетиться, долгом каждой было отдать надлежащий поклон и пожелать счастья. Казалось, церемонии не было конца, а я очень устала. От тяжести свадебного наряда и фениксовой короны мне становилось все хуже и хуже. Как же я ждала той минуты, когда все закончится.

Совсем скоро мы столкнемся с самым тяжелым моментом нашей жизни. Только вот что необычно: когда я думала об этом человеке, сердце в груди замирало, а усталость отступала.

Нужно было как-то набраться сил – не дóлжно проводить первую брачную ночь в таком состоянии, и перед этим мужчиной нельзя было показывать свои слабости. Я огляделась – служанки тихонько болтали о чем-то радостном. Как будто они впервые были на таком событии.

И тут я замерла – голоса гостей снаружи заметно оживились. Что-то произошло, но я не понимала, что именно. Я с беспокойством взглянула на Цзинь-эр, но та тоже ничего не понимала. Она склонилась ко мне и прошептала:

– Цзюньчжу, не беспокойтесь, рабыня сейчас же все узнает.

Я кивнула, подождала, затем встала и попробовала сама снять с себя фениксовую корону.

Пожилые служанки остановили меня и попросили оставаться на месте. Затем за дверью раздался торопливый топот – ко мне бежала служанка и кричала: «Цзюньчжу, цзюньчжу!» Ворвавшись в покои, она наспех поклонилась, нарушив все возможные правила приличия.

Я нахмурилась – эту женщину я узнала сразу, она служила моей матери уже много лет и остального мира не видела. Какое же дело так ее напугало, что лицо сделалось смертельно бледным.

– Цзюньчжу, беда! Старшая принцесса настолько разгневалась, что лишилась чувств!

Я была поражена.

– Что случилось с моей матушкой?

– Потому… потому что… Юйчжан-ван… – Голос служанки шелестел как листва, готовая сорваться с ветви. – Юйчжан-ван только что получил военное сообщение, в котором говорится о вторжении туцзюэ… он… тотчас снял свадебный наряд и покинул столицу!

Мне показалось, что я ослышалась.

– Ты говоришь, что Юйчжан-ван уехал?

Дрожащая от страха служанка кивнула в поклоне, боясь сказать хоть слово. Я же оцепенела и не могла шевельнуться. В голове не осталось мыслей.

От услышанного и гости, и слуги побледнели и молча обменивались растерянными взглядами. В покоях новобрачных повисла мертвая тишина – весенней ночи [70] не суждено было состояться. Никто не мог и представить, что жених сбежит с собственной свадьбы, что он просто возьмет и покинет невесту.

Я не знала, как выглядит мой муж, не знала, как звучит его голос. Он бросил меня одну в покоях для новобрачных. Неужели и первую брачную ночь я должна провести одна? Он выступил в военный поход, спешно покинул столицу. Допустим, ситуация не терпит отлагательств. Допустим, туцзюэ действительно нарушили границу. Но неужели для того, чтобы просто попрощаться, нужно так много времени? Даже если бы всю страну охватили пожары войны, для прощальных слов всегда могло бы найтись немного времени.

Юйчжан-ван, величайший из величайших, самолично потребовавший руки дочери из рода Ван. Его не волновало чужое мнение, ему были безразличны чужие чувства. Взять меня в жены было исключительно его выбором.

Я же пошла на компромисс, поступилась своими интересами ради общего блага. И в ответ получила такой позор. Едва узнав о вторжении, он сразу бежал из столицы, не удосужившись даже проститься со мной. Мне не было дела до того, что он не дошел до покоев новобрачных, неважно было и то, что он думал обо мне как о женщине, – но я не потерплю такого отношения к моим родителям, никому не позволю смотреть на мою семью свысока!

Я встала, отбросила веер и двинулась к выходу.

Служанки пытались остановить меня. Кто-то кричал «цзюньчжу», кто-то «ванфэй». Одна за другой они падали передо мной на колени, кричали, что церемония бракосочетания еще не закончена, что ни в коем случае нельзя покидать покои новобрачных, иначе меня будет ждать череда несчастий.

Я сердито взмахнула рукавом и крикнула:

– Прочь! Уходите!

Служанки задрожали от страха и замолкли.

Я толкнула тяжелую, украшенную красными флажками дверь – ночной ветер охладил мое лицо и нежно всколыхнул красный шифон свадебного платья. Я перешагнула порог и быстро направилась в главный дом – подвески на поясе из самоцветов и нефрита звонко ударялись друг о друга при каждом шаге.

Когда остальные слуги увидели меня в свадебном платье, они были так потрясены, что отступали с дороги, не решаясь ничего предпринять. Зал, где проходила церемония бракосочетания, был заполнен гостями, и, увидев меня, они в смятении сжались по углам.

У входа в зал стояло несколько воинов в тяжелых доспехах и с мечами на поясах. Один из них хотел было войти за мной внутрь, но другой попытался его остановить.

– Генерал вооружен, меч может причинить непоправимый вред, не нужно приближаться к брачному чертогу. Прошу генерала оставаться на месте.

– По приказу ван-е, генерал обязан передать ванфэй сообщение, – донесся из-под шлема грубый голос.

Я остановилась прямо перед ними и холодно спросила:

– Кто твой ван-е?

В зале воцарилась тишина. Видя мое состояние, гости опасливо озирались, им стало не по себе.

Человек в доспехе не опустился на колено, как было положено, а только сжал меч и слегка поклонился. Он произнес:

– Мое имя – Сун Хуайэнь, прошу у ванфэй аудиенции. Дело срочное. Ван-е приказал мне передать вам сообщение. Прошу у ванфэй прощения за мой неподобающий вид.

Я смерила его ледяным взглядом.

– И что Юйчжан-ван попросил передать?

Мужчина выдержал паузу, затем твердо ответил:

– Отвечаю ванфэй. Ван-е получил сообщение с границы от цыши Цзичжоу: туцзюэ вторглись на наши земли, потеряно три города, тысячи людей пострадали. Ван-е немедленно повернул армию и отправился в поход, чтобы подавить врага. У него не было времени, чтобы попрощаться с ванфэй. Он специально послал подчиненного, чтобы доложить об этом. Одержав победу, ван-е немедленно вернется в столицу и будет просить ванфэй о снисхождении. Ситуация не терпит отлагательств, прошу ванфэй понять ван-е.

Вот что выходило: Юйчжан-ван уехал не попрощавшись и послал ко мне своего мелкого подчиненного с грубым и неприятным голосом. А Юйчжан-ван хорош! Его высокомерию можно позавидовать! Отец был прав: эти военные те еще гордецы, грубые и дикие варвары, не было им дела до императорской фамилии, не проявили они никакого уважения. Высокомерные невежи!

Меня словно окружили тигры и волки – вот за какого человека я вышла замуж!

Ночной ветер колыхал мои одежды. Я с силой сжала кулаки, сердце мое наполнилось гневом и вспыхнуло неугасимым пламенем. В свете праздничных фонарей я медленно направилась к выходу. Фениксовая корона стала невыносимо тяжелой, от нее ужасно болела шея. Я больше не могла это терпеть. Юйчжан-ван прояснил ситуацию и просит прощения. Вот, значит, как…

– Хорошо. Это же ради общего блага. Нет нужды в этой показной вежливости!

Я остановилась, медленно развернулась, сняла корону и со всей силы швырнула ее перед собой. По полу звонко покатились чистейший жемчуг и драгоценные камни, замирая подле кожаных сапог воинов, а нефритовые подвески разлетелись на мелкие кусочки, ударяясь о тяжелые ножны.

Потрясенный генерал молча смотрел, как я бросаю корону на пол, как стою перед всеми со спутанными волосами. Он еще ниже склонил голову, но глаз с моего лица не отводил.

Наконец наши взгляды встретились, и в тот же миг он потупил взор.

– Генерал молит о пощаде!

С этими словами он опустился на колено. Следом опустились на колени стоящие позади него воины – раздался лязгающий звук их тяжелых доспехов. Перепуганные дворцовые слуги тоже попадали на колени и слезно молили:

– Ванфэй, умерьте гнев!

Я окинула ледяным взором стоящих на коленях людей и, наконец, задержала взгляд на генерале в холодных сияющих доспехах, который застыл, как резная скульптура из камня. Он сказал, что имя его – Сун Хуайэнь. Приближенный Юйчжан-вана.

Его господин, мой благородный муж Юйчжан-ван Сяо Ци, таким образом показал, какой он на самом деле человек – своевольный и гордый, жестокий и надменный.

Сдержав крик, дрожащей рукой я сорвала связывающую волосы ленту. Когда женщина выходит замуж, ее волосы завязывают длинной лентой. А в первую брачную ночь мужчина должен снять цветную ленту, а затем своими руками собрать жене волосы.

– В любви нашей не может быть сомнений, мои волосы сплетены лентой.

Умерив гнев, я улыбнулась и бросила ленту к ногам Сун Хуайэня.

– Чтобы заключить брак, нужно соблюдать все правила, это дань уважения предкам и императору. Благородный муж обязан относиться к церемонии со всей серьезностью и довести дело до конца! Затрудню вас просьбой – передайте эту вещь своему ван-е и скажите, что я любезно потрудилась за него!

Пожилые служанки принялись отговаривать меня, твердили, что нельзя так говорить, что это навлечет на нас несчастья.

– Юйчжан-ван – человек чести, он герой, а хорошему человеку помогает небо. Я же вышла замуж за благородного мужа, за полководца, о каких несчастьях может идти речь?

Я мрачно усмехнулась. Муж мой уехал на войну, фениксовая корона лежала на полу, ленту с волос я сорвала своими руками. Так какая тогда разница – собраны мои волосы в узел или нет?

– Генерал не смеет, прошу ванфэй забрать эту вещь. В будущем ванфэй сможет отдать ее ван-е лично. Прошу ванфэй о благосклонности.

Голос Сун Хуайэня теперь звучал не так грубо, как раньше. Он чуть склонился и подал мне ленту двумя руками.

Я улыбнулась и ответила:

– Генерал не побоялся ворваться в зал, где проходила наша свадьба, а теперь боится такого пустяка?

Лицо Сун Хуайэня покраснело. Он крепче сжал меч и опустил голову еще ниже.

– Генерал признает свою вину!

Вот только он ни в чем не виноват.

Глядя на этого молодого и смелого воина, стоящего перед всеми на коленях, подавленного и побежденного, я не почувствовала удовлетворения. Даже если бы я собственными руками уничтожила этого Сяо Ци, сожаления о браке с ним не оставили бы меня. Моя жизнь уже полностью переменилась.

Этот брак между знатным родом и воином зародил в моем сердце проблеск надежды, разбившейся на мелкие осколки о холодный пол. Сердце сжималось от скорби, все мечты мои обратились в пепел, все надежды рассыпались в прах.

Я подняла взгляд к бескрайнему ночному небу. Длинные распущенные волосы рассыпались по плечам, ласкаемые прохладным ветерком.

– Генерал, ступайте.

Я развернулась и медленно пошла обратно через весь восхитительный зал, вдоль стен которого еще горели праздничные свечи. Позади меня тянулся длинный шлейф свадебного платья, и каждый шаг давался с трудом.

Той ночью я заперлась в покоях новобрачных и никого не пускала, как бы и кто бы ни просил. Подоспела и Сюй-гугу, и убитая горем матушка. Несмотря на правила, прибыли старший брат и отец. Я не пускала их за порог, не хотела никого видеть.

Бездарные пожилые служанки перепугались настолько, что убрали из комнаты все твердые и острые предметы, опасаясь, что я покончу жизнь самоубийством. А я и в самом деле слишком сильно распереживалась. Но вскоре отчаяние отступило, а вместе с ним и гнев. Меня мучила только невыносимая усталость.

Закутанная в свадебные одежды, я упала на свадебное ложе, покрытое красным шелком с изображениями дракона и феникса, с мягкими кисточками по краям. Со следами карминно-красного румянца на щеках я разглядывала полог над кроватью, украшенный сросшимися ветвями акации, за которыми утки-мандаринки переплелись шеями, а гуси летели куда-то вдаль крыло к крылу. Я все никак не могла определить, насколько мне одиноко. Я обняла себя руками, не в силах унять пульсирующую тупую боль, в тайниках моего сердца воцарились тишина и пустота, как в стенах покоев для новобрачных, где спутником мне была лишь собственная тень. Сквозь сон я еще могла расслышать, как стоявшая за дверью Цзинь-эр, лишившись от слез голоса, шептала кому-то:

– Цзюньчжу нужен отдых, ей нужно поспать, прошу, не беспокойте ее…

Цзинь-эр была хорошей девочкой.

Я повернулась на бок и спряталась под тенью тюлевого полога. На сердце медленно разливалось тепло. Во сне я не видела никого – ни отца, ни мать, ни брата, ни Цзыданя. В одиночестве я шла босыми ногами по влажной тропе в темный и холодный туман, и пути моему не было видно ни конца ни края.