За последние годы производство игрушек в городе значительно выросло.

Все цивилизованные государства возжелали заиметь эти потрясающие механические штуки – пестрые и на диво правдоподобные: бьющие в барабан скоморохи, неутомимые заводные солдатики, сверхскоростные автомобили и величавые военные суда, управляемые настоящими миниатюрными паровыми двигателями. И даже в нецивилизованные страны, с более скромными потребностями, игрушки доставлялись с необычайной скоростью. Даже в непроходимых лесах или пустынях Африки можно было встретить детей, играющих с обломками этих чудо-машин.

Один известный ученый утверждал, что был введен в заблуждение в лесах Малагарасси, когда увидел необычную обезьяну, сидящую в ветвях пальмы. Он уже решил, что открыл какой-то новый вид, но все его надежды разрушились, когда он заметил патентное клеймо – D.R.P.Nr. 105 307. Но независимая пресса, очень скоро пристроившая эту историю в свою рубрику об исследователях Африки, приравняла ее к дезинформации, каковая представлялась очередным ухищрением презренной колониальной политики.

Самыми востребованными игрушками оказались заводные кролики, производимые компанией «Штрикель и Фордертайль». Эти механические зверьки ничем не уступали своим теплокровным прототипам. Они бегали и прыгали как живые. И если пружина была достаточно натянута, могли кувыркнуться пять, а то и шесть раз подряд. Настоящий гений инженерии, конечно же, американец, чьи изобретения казались просто небесными дарами, разработал этих маленьких безжизненных существ специально для компании. Но именно в тот момент, когда они, казалось, были на пике славы, наступил крах.

Возомнив себя незаменимым, мистер Хопкинс однажды с невероятной наглостью потребовал удвоить его «мизерное» жалованье, сократить рабочий день, устроить место для его собственных инженерных проектов и возвести ему виллу для летнего отдыха. Герр Штрикер уже был готов уступить этим требованиям. Однако герр Фордертайль парировал довольно резко: «Мы не должны этого делать из принципа. Иначе мистер Хопкинс уже через полгода заявится с новой прихотью». Герр Штрикер согласился с этим.

С усмешкой выслушав ответ своего нанимателя, американец заявил о расторжении контракта. Однако легкое замешательство и досада последнего быстро улетучились, как только стало понятно, что все секреты изготовления сохранены и производству ничто не угрожает.

– Что, если… – робко начал герр Штрикер, – если Хопкинс создаст конкурирующее производство?

– Об этом можете не беспокоиться, – заверил его герр Фордертайль, обладающий кое-какими связями в городской администрации, – он просто не сможет получить лицензию.

В это время Хопкинс, как и прежде, исправно выполнял свои обязанности. Кроме того, он постоянно добавлял какие-то новые детали к своему продукту, совершенствуя его с таким усердием, как будто навсегда хотел остаться в «Штрикер и Фордертайль». Все это он делал играючи. Как раз в эти последние недели начали поступать заказы на огромные партии кроликов. Фабрика выпускала этих существ целыми легионами. В свой последний рабочий день Хопкинс, с неизменной улыбкой, надел безукоризненный цилиндр и распрощался с нанимателями, подозрительно умолчав о своих будущих планах.

Герра Штрикера терзали страшные подозрения, очень быстро ставшие явью.

Благодаря своим связям герр Фордертайль получил от бургомистра сообщение о том, что мистер Хопкинс купил стройплощадку и ныне добивается разрешения на строительство фабрики.

– Догадываетесь? – накинулся он на своего партнера. – Догадываетесь, что он собирается сделать?

– Даже не представляю, – ответил герр Штрикер, и на этот раз он действительно даже не представлял.

– Он будет производить игрушки из цветного воздушного стекла. Цветное воздушное стекло, вы хоть слышали о таком?

Герр Штрикер никогда о таком не слышал, но он верил, что Хопкинс способен произвести что угодно, даже воздушное стекло. Он тряхнул головой, нервно повел плечом и как будто даже уменьшился на три сантиметра.

– Воздушное стекло. Какой вздор!

– Прежде всего нужно успокоиться. Может быть, это просто опечатка и речь идет о воздушном газе. О таком явлении я вполне себе слышал.

Герр Фордертайль так шарахнул кулаком по столу, что регистратор «шэнон» у него над головой покачнулся, и закричал:

– Прекратите паясничать! Сейчас не время для шуток – все летит в тартарары! Если Хопкинс говорит «воздушное стекло», значит, он действительно имеет в виду «воздушное стекло». Он уже продемонстрировал наработки, правда, еще не подробный производственный план, но и из них очевидно: он обнаружил способ сделать воздух таким плотным, чтобы тот выдерживал высокую температуру и имел все свойства стекла, но при этом не разбивался.

– Это стало бы настоящим переворотом во всех видах производства, и довольно любезно с его стороны, что он ограничился только игрушками.

– Любезно. Еще бы! Но только представьте, что теперь у детей будут кубики, кегли, куклы и поезда из цветного стекла – небьющегося, а потому безопасного. Возможно, он также будет производить кроликов. О!

Герр Фордертайль грузно откинулся на спинку стула. Регистратор упал ему на голову. И пока листки бумаги бабочками порхали вокруг, он возбужденно подскочил, заявив:

– Но этого не должно произойти! Поэтому, пока вы, герр Штрикер, пребываете в своем благостном неведении, я благодарю Бога, что у меня есть связи, с помощью которых я могу расстроить его планы.

Итак, на следующей неделе герр Фордертайль благодаря своим потайным контактам обменялся с бургомистром кое-какими сообщениями. Вскоре после этого все заявления и жалобы мистера Хопкинса были отклонены. Ежедневно наблюдая этот устойчивый триумф своего партнера, герр Штрикер всякий раз словно бы уменьшался еще на два сантиметра. Однажды, после того как уже семнадцатая рекламация Хопкинса была отклонена без возможности обжалования, перед дверьми ратуши раздался странный шум, и американец в сопровождении двух мастифов вошел в прихожую, стесненную канцелярскими шкафами, доверху набитыми всевозможным хламом и чертежами зданий. Секретари и клерки моментально попрятались в соседние комнаты, чьи двери застонали под тяжестью испуганно навалившихся на них тел. С этими монстрами, достававшими ему до плеч, Хопкинс без труда вошел в кабинет бургомистра. Пока он со снятым цилиндром стоял перед главой города, его мастифы, повинуясь собачьей природе, обнюхали шкафы, опрокинули кувшин для умывания и беззаботно оставили на узорах ковра отпечатки гигантских лап. Бургомистр пытался выжать из себя хоть слово.

– Вы что, не знаете, – пропищал он наконец, – что собакам место на улице?

– Полностью согласен, – сказал Хопкинс и усмехнулся. – Собакам место на улице.

– Тогда как вы осмелились привести этих монстров сюда?

– Но ведь это не настоящие собаки.

– Как это?

– Это роботы, герр бургомистр. – Хопкинс подозвал одну из собак, отвинтил ей голову и развернул так, чтобы все шестеренки внутри были нам хорошо видны. Затем он подробно объяснил, как работает механизм, отвечающий за их телодвижения и повадки, и особенно заострил внимание на том, как они виляют хвостами.

– Зачем вы мне это показываете? – В голосе бургомистра звучала мольба. Казалось, что вращение колесиков и сжимание пружин никогда не прекратится.

Мистер Хопкинс выключил своих собак и ответил вопросом на вопрос:

– А почему вы не хотите позволить мне построить фабрику?

– С этим вам нужно обратиться в городское управление строительства.

– Там я уже был. И меня отправили в отделение полиции.

– Так, и что же?

– В отделении полиции меня опять хотели отправить в городское управление. Но я предпочел сразу прийти к вам.

Видя, что помощи ждать неоткуда, бургомистр решился самостоятельно ответить на вопрос:

– Мы не смогли дать положительный ответ, так как не были соблюдены все юридические требования.

– Все документы в полном порядке, и если вы не хотите мне верить, тогда я буду добиваться разрешения любыми способами.

Под пустым безжизненным взглядом мастифов, выглядевших так же угрожающе, как и их владелец, бургомистр не мог решиться на какие-либо возражения или резкости – его будто заключили в магическую трехстороннюю мандалу, зажали меж трех ярящихся огней, полыхавших с растущей злобной силой. Крайне неуверенным тоном он все-таки спросил:

– Так… и… что же вы намерены предпринять?

– О, вариантов у меня множество. Ну вот возьмем, например, кроликов.

– Кр… кроликов?

– Да… Я могу выпустить в город миллиард механических кроликов.

Вот теперь бургомистр готов был от души расхохотаться:

– Миллиард механических… ха… ха…

– Видимо, вы и понятия не имеете о том, что такое миллиард. И еще меньше знаете о совершенствовании механики и о том, что могут сотворить неживые механизмы, приведенные в движение.

Но бургомистр уже не мог сдерживать смех и повторял снова и снова:

– Меха… механические кролики.

– Значит, вы хотите, чтобы это произошло?

– Конечно, конечно!..

– Хорошо, – сказал мистер Хопкинс, махнул на прощание своим безупречным цилиндром, нажал на рычаг, запустивший его механических псов, и, не переставая вежливо улыбаться, вышел за дверь. Еще два часа бургомистр приходил в себя. И только когда все начальники отделов смогли побороть приступ нервического смеха, он, довольный собой, но утомленный столь непривычной для него деятельностью, заспешил домой, чтобы и жене рассказать про этот забавный случай.

Подойдя к своему дому, он увидел, что в углу двери к стене жался кролик с всклокоченной шерстью. Вид у него был жалкий. Он походил на тех, что выпускала «Штрикер и Фордертайль». Его позабавила мысль, что Хопкинс уже принес кролика прямо к его двери. Он уже вытянул руку, чтобы взять зверька, но тот ловко увернулся и убежал. Готовый броситься вдогонку, он с удовлетворением отметил, что зверька уже преследуют мальчишки-газетчики. Рассказ бургомистра чрезвычайно порадовал его супругу. Будучи крайне бережливой особой, она также поспешила отметить, что предстоящее нашествие кроликов обеспечит всех бесплатными игрушками. Она от души рассмеялась, когда в комнату вошла маленькая Эдвига с кроликом – его девочка нашла на крыльце. Весело ей было и тогда, когда Рихард тоже принес зверька и тот обустроился на столе. Она смеялась, когда из чулана вышли Фриц и Анна: оба держали в руках по кролику. Бездумно прыгающие животные с пустыми стеклянными глазами забивались в углы, но все равно выскакивали оттуда по зову детей. И только когда кухарка с побелевшим лицом рассказала, что один из кроликов внезапно запрыгнул в горшок с мармеладом, прежняя веселость матери уступила место озабоченности бережливой домохозяйки.

Весь остаток дня число кроликов непрестанно увеличивалось. Они попадались на каждом углу, вырастали будто из-под земли, сидели на каждой полке, прыгали кто куда. Вскоре смех прекратился, а дом заполнил недовольный ропот. Спасаясь от этой чумы, бургомистр направился в клуб и по пути наблюдал, как в сумерках повсюду мерцают скачущие белые пятна. Однако его товарищи по клубу пребывали в такой же растерянности. Собравшись, чтобы обсудить происходящее, они сидели в полной тишине, в то время как армии кроликов все прибывали, неизвестно как проникая внутрь, и мешали компании сосредоточиться. Йозеф, обслуживавший членов клуба, периодически выметал зверьков из комнаты, но уже через мгновение они снова появлялись, выбиваясь изо всех щелей, и бездумно скакали по комнате, выпучив пустые красные глаза. Вдруг несколько кроликов запрыгнули на стол и перемешали все газеты. Господа, сидящие за столом, начали обмениваться гневными взглядами. От этих проклятых кроликов нервы у всех были на пределе. Как только стало очевидным, что продолжать беседу не представляется возможным, поскольку Йозеф со своей метлой бессилен, они разошлись по домам.

Поздним вечером, лежа в постели, бургомистр заметил под простыней какой-то предмет. Уже догадываясь, что это, он извлек кролика – тот таращил на него пустые стеклянные глаза. Выругавшись, бургомистр яростно бросил его на пол. Но зверек только издал пронзительный писк, как если бы кто-то со всей силы ударил по музыкальному инструменту, и продолжил скакать. Эта демонстрация прочности дьявольского механизма окончательно сломила бургомистра, и он погрузился в тревожный сон, кишащий легионами кроликов. Огромные, высотой до неба, буквы выстроились в угрожающее слово «небьющийся». Необъятные полчища кроликов с баснословной быстротой сновали по этим буквам вверх и вниз, ловкие, как кошки. И все это время их пустые красные стеклянные глаза таращились в одну точку, на бургомистра, пока тот лежал в постели, скованный кошмаром. Желая смыть вместе с потом остатки ночных галлюцинаций, он подошел к своему столику для умывания и обнаружил, что вся его мраморная поверхность покрыта кроликами, а один из них, с всклокоченной шерстью, вяло подергивался на дне кувшина. Не без удовольствия бургомистр злобно швырнул тварь на пол и уже хотел было радостно добить, как вдруг зверек, медленно распрямившись, подскочил – и начал прыгать-скакать с неубывающей энергией.

На улице и шагу нельзя было ступить, не споткнувшись об одного из механических монстров. Мелким вредителям не причиняли вреда ни пинки уличных мальчишек, ни вес грузовых автомобилей. Кролики сидели на лестнице ратуши, кролики встретили его в холле, кролики смотрели на него с высоты канцелярских шкафов своими пустыми глазами. Бургомистр прошел мимо растерянных и запуганных подчиненных и, собрав остатки смелости, вошел в свой кабинет. На столе он увидел тринадцать кроликов, скакавших туда-сюда, растаскивая задними лапами бумагу и превращая рабочий порядок в хаос. Наблюдая за безобразием, бургомистр бессильно опустился в кресло, призывая все разрушительные силы на эту кроличью чуму.

Собственный крик вывел его из задумчивого оцепенения, когда рука бургомистра, опустившись в выдвижной ящик, коснулась мягкого кроличьего меха. На мгновение ему показалось, что морда неживого существа искривилась в нечто, отдаленно напоминающее усмешку. Это была безжизненная механическая усмешка, но посреди устрашающего приумножения кроликов эффект от нее все усиливался, пока бургомистру наконец не стало казаться, что он видит сотни тысяч усмешек мистера Хопкинса.

Собрав всю свою волю в кулак, он вызвал герра Фордертайля. Какое-то время они растерянно смотрели друг на друга, пока к бургомистру не вернулось самообладание.

– Этот мистер Хопкинс… – начал он.

– Да-да, этот мистер Хопкинс… – подхватил герр Фордертайль.

– Миллиард механических кроликов…

– Небьющихся… небьющихся… – судорожно повторял герр Фордертайль.

– Ужасно… миллиард меховых…

Бургомистру пришлось стряхнуть с плеча забравшегося туда кролика. Зверек уже намеревался запрыгнуть ему на голову.

– Ваша проклятая фабрика!.. – гневно закричал он, уже готовый зарыдать от ярости.

– Да… да… Но я не понимаю…

– Чего вы не понимаете?

– Такое число кроликов фабрика не производила и за все время своего существования.

– Тогда откуда они взялись?

Герр Фордертайль не смог ответить, так как именно в этот момент на него плюхнулось содержимое опрокинутой кроликом чернильницы. Новые элегантные черные брюки были безнадежно испорчены красными чернилами. Бургомистр разразился нервным смехом, едва не перешедшим в жалобный скулеж, пока герр Фордертайль не оправился от шока и не заговорил:

– Я предполагаю, что наши последние крупные заказы поступили от самого мистера Хопкинса. Этот человек – сам дьявол… и он хочет добраться до нас. Но… – И, не обращая внимания на разделявшую их красную лужицу, он наклонился к бургомистру и продолжил шепотом: – Я опасаюсь кое-чего еще более ужасного.

– Чего же?

У главы города даже волосы на затылке зашевелились.

– Разве вы не заметили, герр бургомистр, что все эти кролики как бы двух видов или, точнее, двух поколений?

– Воистину! Воистину так!

Среди двадцати трех кроликов, наводнивших стол бургомистра, можно было увидеть нескольких, отличавшихся от остальных меньшими размерами. Их мех казался мягче, более походил на пух, а двигались они с какой-то подростковой неуклюжестью. В остальном они имели те же черты, что и другие солдаты армии маленьких монстров: красные стеклянные глаза, безжизненно торчащие в разные стороны уши и мордочки, искаженные жутковатой ухмылкой.

– Понимаете теперь? Вот где самый страх! Должен признаться: пока мистер Хопкинс еще работал у нас, он говорил, что открыл невероятный способ размножения механических особей, сродни естественному. Тогда мы только посмеялись над ним. Но мало ему было разработать этот способ, негодяй еще и применил его… очевидно, чтобы, чтобы… терроризировать нас! Его механические кролики имеют просто поразительное сходство с живыми. Они даже воспроизводят на свет потомство! И сегодня появилось уже третье поколение, а завтра будет пятое, а послезавтра мы все захлебнемся волной двух миллиардов кроликов.

Этот разговор оборвался довольно быстро и неожиданно. Вместе с ним оборвалась и связь между бургомистром и герром Фордертайлем. Охваченный вполне естественным стремлением сохранить рассудок и, возможно, также мгновенным смятением и лихорадкой ненависти и отчаяния, бургомистр яростно схватил зачинщика этой чумы, развернул его и вышвырнул за дверь.

Однако эта истерика никак не могла спасти от надвигающейся беды. Если поначалу появление кроликов забавляло жителей города, то вскоре они уже начали гневно шептаться об этом безобразии. Гнев сменился смятением. За смятением пришло отчаяние. Теперь в городе обитали лишь ужас и отвращение. Невозможно было спокойно сесть за стол: одна из белых бестий обязательно запрыгивала в тарелку. А стоило кому-нибудь в припадке ярости швырнуть ее на землю, это лишь подтверждало ее прочность. Боялись кролики только огня. Поэтому с разрешения магистрата на всех улицах и площадях устанавливали деревянные будки, куда горожане сносили кроликов в ведрах, фартуках и клетках, после чего эти будки поджигали. Но, несмотря на все меры, число кроликов росло с каждым часом и горожане, одолеваемые отвращением, наконец сдались. Борьбе пришел конец. Костры горели, а в воздухе стоял тошнотворный запах паленой шерсти. Кролики беспрепятственно разрушали экономику и транспортное движение. Они мешали любым видам социальной активности, даже любви они не оставили места.

Когда на Нойгассе родился мертвый ребенок – дичайший ужас, пережитый матерью, спровоцировал преждевременные роды, – отмеченный к тому же заячьей губой, в городе начались волнения и мало что могло удержать людей от того, чтобы не собраться у входа в ратушу. В этот решающий и опасный момент бургомистр вспомнил Наполеона III, который мог успокоить разбушевавшиеся массы пышными праздниками. Любые предпринимаемые против этого волнения меры показались ему еще разумнее, когда он, к своему ужасу, увидел в доме уже пятое поколение кроликов. Поэтому и распорядился, чтобы на следующий день был организован большой праздник в честь поэта Шиллера.

Подобно капитану, который, стоя на мачте тонущего корабля, бросает на свое судно прощальный взор, прежде чем отдаться на милость ревущей морской пучине, бургомистр на следующий день смотрел на свой город с башни ратуши. Несмотря на то что покамест стоял сентябрь, казалось, будто и улицы, и крыши домов, и все прочие сооружения исчезли под снежным покровом. Но этот покров постоянно шевелился, приоткрывался и закрывался. Это было не что иное, как пушистые спины тысяч кроликов. Еле ступая, бургомистр сошел с башни и выслушал отчет полицейских, отправленных в дом мистера Хопкинса. Они нигде не могли его найти. И в какой-то степени бургомистр испытал облегчение: он предполагал подобный результат. Так и есть… Так и есть…

Вечером все жители города собрались на праздник в честь Шиллера. Им пришлось с трудом пробивать себе дорогу по улицам, переполненным кроликами, которые сбивались плотной шевелящейся кучей, перекрывающей все пути. Печальнее всего дело обстояло на перекрестках. Движущиеся толпы находили одна на другую и натыкались на трехслойный ковер прыгающих и ползающих зверьков. В зале ратуши также было яблоку негде упасть. Приходилось мириться с тем, что кролики прыгали под ноги присутствующим, садились и на стулья, и на парапет, облепили все выступы, напоминая художественный рельеф какого-то безумного скульптора.

Профессор, уважаемый всеми за вклад в духовную жизнь города, завел высокопарную речь. С воодушевлением описывая благодать, омывающую немецкую нацию, он вдруг вынул из кармана своего фрака кролика и с отвращением швырнул его в сторону. Это выглядело уже как нечто само собой разумеющееся! А вот впечатление от увертюры было сильно подпорчено тем, что оркестровые трубы то и дело издавали какой-то невыносимый визг из-за запрыгивающих в них кроликов.

Наконец на сцену вышла Беате Фогль, юная драматическая певица городского театра. Ей предстояло исполнить несколько композиций на стихи Шиллера. Ее упругая грудь и изящная шейка мило выглядывали из-под кружев великолепного платья. Кожа была так же нежна, как и ее голос. Все зачарованно направили свое внимание на сцену и уже почти не замечали возни кроликов. Но вдруг серебряное полотно звуков с треском разорвалось и крик, пронзительный крик, разрушил мечтательное оцепенение публики. Круглые глаза фройляйн Беате Фольг наполнились ужасом. Она застыла и медленно опустила взгляд в вырез своего платья. Нотная тетрадь выпала из ее рук… Хныча от страха и отвращения, она вынула из своего декольте… кролика. За ним потянулись еще семь новорожденных зверьков.

Волнение публики переросло в разрушительную панику. Стулья с грохотом попадали на пол, и все присутствующие метнулись к выходу, спотыкаясь и наступая на шлейфы дамских платьев. В этот момент со сцены раздался чей-то громкий и убедительный голос. Мистер Хопкинс материализовался рядом с певицей, пребывавшей на грани обморока. Приподняв в приветствии свой роскошный цилиндр, он поклонился публике.

– Дамы и господа, – начал он, – уделите мне малую долю вашего внимания. Хочу сказать, что все недавние невзгоды миновали бы город, если бы его досточтимая администрация имела хоть какое-то представление о том, что такое «миллиард», и выказывала большее уважение современной технике. Но я не собираюсь никого упрекать. Я больше всех заинтересован в том, чтобы нездоровое состояние нашего города подошло к концу. Кролики исчезнут сразу же, как только я получу разрешение на свои научные разработки. Однако если, вопреки моим ожиданиям, просьба не будет услышана, боюсь, придется, хотя мне это весьма прискорбно, создать вам еще больший дискомфорт. – После этих слов он достал пучок клевера и поднес его к мордочке зверька, которого держал в другой руке. Присутствующие в зале с немым ужасом смотрели на то, как кролик жадно втянул в себя клевер. Все видели это! А кто не видел – верили своему соседу, утверждавшему, что точно видел. Но в конце концов каждый все увидел сам. Миллиард неломающихся механических кроликов, да еще и прожорливых! Всех обуял животный страх. Люди не могли уже ни кричать, ни возмущаться. Они покидали зал с таким видом, как будто только что слушали пророка Судного дня. Этой же ночью в городской администрации созвали внеплановое собрание, и на следующее утро один из представителей разыскал американца, чтобы пригласить его к бургомистру.

Точнее, на сей раз мистер Хопкинс милостиво позволил себя найти. Когда он уже стоял перед бургомистром и получал разрешение на строительство фабрики, его попросили ответить на один вопрос. Он ожидал этого. Бургомистр сидел в своем кресле, усталый и задумчивый, затуманенный взор говорил о том, что мысли его где-то далеко.

– Скажите, – начал он, проводя рукой по голове, как бы отгоняя тягостные мысли, – скажите… Я мало смыслю в вашем искусстве, поэтому не могу так же легко, как другие, поверить в невозможное. Для меня просто непостижимо, как вам удалось настолько понять все жизненные процессы, чтобы перенести их на роботов. Чтобы механические кролики могли даже есть! Этот кролик, которого вы нам продемонстрировали…

Мистер Хопкинс улыбнулся еще шире обычного и взмахнул роскошным цилиндром.

– О, это на самом деле очень просто объясняется, – сказал он. – Это, герр бургомистр, был самый обыкновенный живой кролик.