Не успеваю я пройти и пары метров по садовой тропинке, как роняю штанишки Теда, а когда наклоняюсь подобрать их – падают другие. У меня вырывается громкое ругательство; как же я надеюсь, что мама не наблюдает за мной из окна.

– О-хо-хо, бывают такие дни, когда все из рук валится, да?

От громкого голоса из-за забора я подпрыгиваю. Это Альберт, сосед.

– Господи, Альберт, ну вы меня и напугали!

– Простите, я громко сказал? Слуховой аппарат выключился. – Он крутит его в руках, и прибор пикает. – Диковинная штучка. С телевизором и радио проблем нет, а вот голоса с трудом различаю. И даже не знаю, когда сам кричу.

Не вижу ничего удивительного в том, что он прекрасно слышит свой телевизор: мне его слышно не хуже. Поднимаю сбежавшие штанишки, кладу всю охапку на садовую скамейку и разворачиваю над лужайкой сушилку. В щель в скамейке проваливаются еще штанишки и носочки, и я признаю поражение: этот спор мама выиграла, корзина для белья действительно нужна.

Я чувствую на себе взгляд Альберта. Прежде он не заговаривал со мной, и мне ужасно хочется сказать что-нибудь дружелюбное, но я не знаю, с чего начать. Но он меня опережает:

– Как вы справляетесь? – Альберт оглядывает меня поверх очков.

– Да потихоньку, спасибо, – откликаюсь я. – А у вас как дела? – Прищепка, которую я держала в руке, ломается, и осколки пластика со свистом разлетаются по лужайке.

– Я в порядке, – пожимает плечами он. – Сказать по правде, на этой неделе у меня были проблемы с пищеварительным трактом, но такая юная девушка, как вы, вряд ли захочет слушать о том, как работает – или не работает – старческий кишечник.

Рассмеявшись, я машу рукой, показывая, что все в порядке. Очень мило слышать про себя «юная девушка». Кроме того, разговор о кишечнике все равно лучше, чем если бы мама продолжала меня чихвостить на тему ведения домашнего хозяйства.

– Ох, сочувствую. А никаких таблеток разве нет?

– Уверен, что есть, – кивает он. – Но врачи говорят, что тут, понимаете ли, дело в питании – во всех этих замороженных обедах, что мне привозят по средам, для пищеварения они даже вредны. И к тому же колено меня подводит самым предательским образом. Год назад болело другое колено. Видать, пора мне на живодерню.

– Чепуха! Должна сказать, замороженные обеды – это звучит отлично. Мне бы такие не помешали для Полли с Тедом.

– Они довольно вкусные. Правда, мне пришлось им позвонить и попросить больше не травить меня своими «вегетарианскими понедельниками», а так жаловаться не на что. По крайней мере, это быстро и просто. Представляю, как сложно каждый день придумывать, что бы приготовить на обед.

Я киваю, хотя сама готовила обеды всего пару раз. Еще одна прищепка ломается в руке. Альберт смотрит на обломки, но говорит совсем другое:

– Как себя чувствуют дети? Страшное потрясение для них, очень страшное. А про Эмми что врачи говорят? Простите, вам не обязательно отвечать, у вас, наверное, и времени-то нет на расспросы старого чудака вроде меня.

Я кручу в руках сломавшуюся прищепку, чувствуя, как врезается в ладонь крошечная пружинка, отломившаяся от ярко-розового пластикового крепления. В наш последний визит в больницу мы с мамой так обрадовались, увидев, что у Эмми дергается веко, но доктор Харгривс пояснила, что это скорее непроизвольное движение, а не осознанная попытка что-то нам сказать. По шкале оценки тяжести комы Эмми все еще на самой низкой отметке из возможных.

– Никаких изменений в состоянии Эмми нет, – качаю головой я. – Тед ведет и чувствует себя настолько нормально, насколько, наверное, можно было ожидать. Разумеется, он скучает по маме и папе, но маленькие дети удивительным образом очень быстро приходят в себя. Про его старшую сестру такого не скажешь. Ну вы понимаете, подростки, – заканчиваю я.

Альберт переводит взгляд на кусты роз в дальнем углу своего сада.

– Боюсь, я не так много знаю о подростках. У нас с моей женой Мэвис не было детей.

– Вот как. – Я медлю, пытаясь подобрать подобающий ответ. – Альберт, я не знаю, нужно ли сказать, что мне очень жаль, или нет. Вы хотели детей?

– Да, дорогая, хотели, – кивает Альберт. – Мы потеряли нашего малыша летом 1956 года. Мальчика. Хотели назвать его Томасом. Мэвис потом так и не смогла забеременеть.

– Ох, в таком случае мне правда очень жаль. Это очень грустно.

– Так и есть, но мы прожили вместе долгую и счастливую жизнь. Конечно, после ее смерти я превратился в старого вредного ворчуна, но это не сравнить с несчастьем Эмми и бедным Дугласом… Я не религиозный человек, но я молился за нее.

Теперь, когда он упомянул Мэвис, в памяти мелькнуло смутное воспоминание о том, как Эмми рассказывала, что их соседка умерла и Альберт остался совсем один. А о том, что они потеряли ребенка, она говорила? Вероятно. Стыдно признаться, но в то время меня не сильно волновали рассказы Эмми о смерти пожилой соседки, которую я не знала, и о том, как она беспокоится за Альберта, оставшегося в одиночестве. Альберт был просто соседом, который прячется за занавеской и осуждает меня, как я тогда думала, после того случая с цветочным горшком. Пока он не принес подснежники, я даже не заговаривала с ним. Пора наконец-то набраться мужества и сказать.

– Альберт, мне ужасно стыдно за то, что меня стошнило в ваши цветы, простите меня.

Он смеется таким громким грудным смехом, от которого все его лицо светится, а в уголках глаз под очками появляются морщинки. Даже мама выглядывает на звук посмотреть, в чем дело. Она приветственно машет Альберту, который машет в ответ и смахивает слезу со щеки. Мама застревает на террасе:

– Как там у тебя с бельем, Бет? Обед почти готов.

– Хорошо, я почти закончила, – киваю я, хватая джинсы со скамейки и пристраивая их на сушилку. Я оборачиваюсь к забору. – Альберт, это не смешно! Мне очень-очень стыдно, – говорю я, но помимо воли тоже улыбаюсь.

– Не нужно извиняться, дорогая. Я смеюсь только потому, что вы с тех пор старались на меня не смотреть. Мне уже стало любопытно, заговорите ли вы об этом когда-нибудь.

– Ох. Я хотела, но не знала, что сказать. Эмми с Дугом были в ярости! Говорили, что я просто позорище. В свою защиту могу сказать, что у меня тогда выдалось просто отвратительное свидание, и в итоге количество выпитого вина оказалось значительно больше обычного в опасно короткий промежуток времени. И я вовсе не хотела падать на ваш цветочный горшок, а потом, ну, так получилось…

– Боюсь, моя лаванда с тех пор так и не пришла в себя, – замечает он c озорной улыбкой и подмигивает мне.

А я, глядя на колышущуюся занавеску, представляла его совсем по-другому.

– Честное слово, – я тяжело вздыхаю, – я правда хотела следующим утром постучаться к вам и извиниться, но у меня было похмелье, и мне было очень стыдно, и я просто не смогла подойти, а потом считала, что момент уже упущен. Если честно, я собиралась избегать вас до конца жизни.

Он внимательно разглядывает меня с озадаченным выражением.

– Что? – не понимаю я.

– Вы сильно отличаетесь от своей сестры, но в то же время очень похожи. Потрясающе.

– Нам часто это говорят, – киваю я. – Как день и ночь. Само собой, она из нас – лучшая половина суток.

– Знаете, она тоже о вас всегда хорошо отзывается.

– Вы говорите это из вежливости. Готова спорить, она жаловалась на меня.

– Вовсе нет, – качает головой он. – Вообще-то после того случая она действительно говорила о вас не очень лестно, но обычно рассказывает столько хорошего. И считает, что вам просто нужен хороший молодой человек, тогда все наладится.

– Ну да ладно, это уже не важно. Шансов на это сейчас маловато. – Я заканчиваю развешивать постиранные вещи, ругаясь про себя на третью сломавшуюся прищепку. – Лучше пойду в дом, пока мама меня снова не отчитала.

– Конечно, не смею задерживать, – улыбается он. – Было приятно наконец с вами поговорить.

– А мне с вами. Мне правда очень жаль вашу лаванду.

– Вам бы не помешал мешок для прищепок, – замечает он.

– Простите?

– Мешок для прищепок. Водонепроницаемый, его можно повесить тут, снаружи. Так они не будут трескаться и ломаться. Меня Мэвис научила. – Он явно гордится этой маленькой хитростью.

– А, конечно. Мешок для прищепок. Спасибо. А по воскресеньям у вас замороженное жаркое на обед? – Это шутка, но он кивает.

– Сегодня говядина. Неплохое блюдо, если не считать серого жареного картофеля. И готово через пять минут в микроволновке.

– Что ж, в таком случае приятного аппетита. До скорого! – И я захожу обратно в дом, где родители вместе с Полли и Тедом уже сидят за столом.

Сажусь рядом с Тедом, который уже выгреб из тарелки все овощи и спрятал под скатерть. Стоп, а откуда взялась скатерть? Наверное, мама нашла. Я тянусь к морковке. Какой смысл в скатертях? Никогда не понимала. Гораздо проще после еды вытирать стол, а не стирать немаленький кусок ткани, который неизбежно окажется в пятнах от подливки и жира. Хотя, раз я спокойно могу поужинать шоколадными шариками и на диване, видимо, я просто не целевая аудитория.

Мама убедила Полли на время обеда отложить телефон. Когда что-то просит бабушка, Полли и не думает жаловаться.

– Ого, мам, выглядит очень вкусно, – замечаю я.

Папа с Полли одобрительно бормочут. Мама, как всегда, скромно отмахивается:

– Да только я слишком много приготовила. Просто так тяжело привыкнуть к новым порциям… Ну, вы понимаете.

Я понимаю. Она привыкла готовить на семерых. Эмми купила раздвижной обеденный стол, за которым, если добавить панель в центральную часть, с удобством размещались восемь человек, а не шесть, как обычно. Дуг всегда шутил, что за все время они раздвигали его только для страдающей похмельем тетушки Бет, так как, если бы я не сваливалась на них в воскресенье как снег на голову, с родителями их было бы шесть. А теперь эта центральная панель и вовсе не нужна. Нас пятеро. Даже когда вернется Эмми, о чем мы все стараемся думать, нас все равно будет на одного меньше для этой дурацкой панели.

Мама уже накладывает добавку, хотя мы и эти-то порции еще не доели. Я поднимаю руку, показывая, что больше не буду, но большая ложка цветной капусты в сырном соусе все равно плюхается мне на тарелку.

– Так здорово, что Тед наконец-то ест настоящий обед, питательный и полезный, – замечает мама.

Не могу не думать, что логики в этом замечании мало, учитывая, что ест он только йоркширские пудинги. Видимо, маму радует уже то, что перед ним хотя бы в самом начале положили горошек с морковкой (и только потом он размял их в пюре под скатертью).

– Пап, а тебе удалось найти время позвонить в банк? – спрашиваю я.

Неожиданно за столом воцаряется напряжение, и я жалею, что сменила тему с витаминов в меню Теда. Мама быстро качает головой, как бы говоря мне: «Не сейчас».

– Ему не нужно звонить в банк, милая. Мы во всем разобрались. Еще подливки? – предлагает она, покачивая соусником.

– Но как же то письмо о встрече?

Папа пожимает плечами: он не знает.

– Больше я не звонил. Не видел смысла. Уже просил приостановить работу по их заявлению на ипотеку. А было ли то письмо старым или они просто ошиблись в дате, сейчас особого значения не имеет, верно?

– Ну да, но письмо…

– Мы знаем, куда они ехали, потому что они нам сами сказали, – обрывает меня мама и смотрит на Полли: – Твой папа даже выходной взял, верно? Так что это точно было чем-то важным.

Полли молча кивает, гоняя еду по тарелке.

– Я знаю, что они сказали, но это по-прежнему не объясняет, почему старое или неправильно оформленное письмо спрятали в ящике.

– Милая, никто ничего не прятал. Не надо драматизировать. Эмми, наверное, убирала пакеты, и оно туда тоже свалилось. В самом деле, ты видишь тайны и загадки там, где их нет.

– Разве?

Полли встает из-за стола:

– Бабушка, я немного устала, десерт буду потом.

– Ты не заболела? Выглядишь и правда осунувшейся, – обеспокоенно замечает мама, обернувшись к Полли. – Иди приляг, я оставлю тебе самый лучший кусочек.

– Теду тоже оставь самый лучший кусочек!

Ничего, кроме йоркширских пудингов, Тед не съел, но, не сомневаюсь, все равно получит большую порцию крамбла. Я провожаю Полли взглядом – она забирает телефон и поднимается по лестнице. Почему никто, кроме меня, не замечает, как странно она себя ведет? Каждый раз, стоит мне упомянуть письмо, она находит причину уйти.

Папа замечает, что я наблюдаю за ней. Помогая маме убрать со стола, он кладет руку мне на плечо:

– Может, письмо напоминает ей, почему ее родители оказались там, где оказались, а она не хочет об этом думать. Вполне разумно, тебе не кажется?

– Конечно, но почему оно… Ладно, забудь, – вздыхаю я.

– Именно, давай забудем. Я просматривал дела и бумаги Дуга, разобрал столько, сколько смог, и, должен сказать, задача была не из приятных. Давай не будем придумывать новые поводы для беспокойства. В любом случае уже время десерта.

– Моего папу зовут Дуг! – Тед аж стучит ложкой по столу, будто это совпадение – будто мы говорим о другом Дуге. – И он умер.

Мама застывает с двумя пиалами крамбла в руках. В последнее время Тед говорил много странного, пытаясь понять, что его папы больше нет, но обычно повторял, что скучает по нему или что папа улетел на небо. «Умер» – самое прямолинейное, что мы от него слышали до сих пор.

– Ты хочешь заварной крем или сливки, зайчонок? – спрашивает его мама.

Тед хмурится.

– Ой, какой глупый вопрос, правда?

– Глупенькая бабушка! – соглашается он, и мы все с облегчением смеемся от его беззаботного тона. Конечно, он будет и крем, и сливки, потому что так всегда делал его папа, а Тед хочет во всем быть таким же, как он.

Мама сообщает, что отложила большую порцию Полли, но еще много осталось, так что, может, мы доедим десерт завтра вместе с пудингом или я его возьму в первый день на работу. Я уже собираюсь спросить, а не убьет ли нас дважды разогретый крамбл, как рис, но тут мне приходит в голову мысль.

– А там же еще картошка осталась, да?

– Ну да, но с чем, скажи на милость, ты ее завтра будешь есть?

Провожу ладонью над блюдом – еще горячее. Чудесно.

– Я не буду ее есть завтра.

Мама озадаченно смотрит на меня, но не возражает. Я складываю остатки крамбла в миску и накрываю оба блюда фольгой, а потом несу к выходу. Никто не должен давиться серой картошкой.