Я сидела в кузове грузовика, сжавшись в комок, прижимая к груди куклу, ужас предыдущих дней нахлынул на меня с новой силой. Прощаясь с мамой, я не плакала, равно как и она. Слез у нас попросту не осталось. Я чувствовала лишь огромную усталость и страх, внутри словно поселилась пустота.

Грузовик ехал на север от Пьеве-Санта-Клары. Нам велели не вставать в кузове, но я знала, что мы проедем мимо нашего дома, и не могла не взглянуть на него еще раз – а вдруг я его больше никогда не увижу, вдруг меня поглотит толпа всех этих детей, вдруг никто не вспомнит, куда меня нужно вернуть, когда закончится война, вдруг, пока меня не будет, все, что я знаю и люблю, исчезнет?

Ухватившись за высокий борт грузовика, я встала и на какой-то миг увидела наш дом, но уже в следующее мгновение грузовик подпрыгнул на рытвине и я упала на пол. Я села, подтянула колени к подбородку, закрыла глаза и стала молиться, чтобы поскорее вернуться, пусть мы еще и не особо отъехали от деревни.

Других мест я не знала. Единственное, что я знала тогда, это только Ломбардскую низменность – равнину, на которой в изобилии росли кукуруза, пшеница и табак.

Поля вокруг нашей деревни раскинулись без конца и без края. Как бы далеко от дома ни забредали мы с Эрнесто, пробираясь между рядами посадок или по бороздам, оставленным плугом, впереди тянулись все новые и новые поля. Порой мы доходили до границы рисовых полей, там взбирались на насыпь и швыряли камни в отмель, чтобы напугать цапель. Огромные птицы были почти с меня ростом, а размах крыльев у них просто невероятный. Меня они пугали, но рослый Эрнесто их не боялся. Он устраивался в засаде, выжидал, а потом с диким воплем вскакивал, и птицы в панике, переполошенно хлопая крыльями, взлетали. При этом цапли так пронзительно кричали, что я затыкала уши.

В посевной сезон рисовые поля были по колено затоплены водой, но мы знали, что в нее лезть нельзя. Вода так и кишела пиявками и водяными змеями.

В грузовике рядом со мной сидела девочка в розовой шляпке, она то и дело шарила в своем узле, у нее был перепуганный вид человека, потерявшего что-то очень ценное. Я смотрела, как девочка лихорадочно роется в своих вещах, а потом она вдруг выдохнула облегченно и угомонилась.

Оказалось, что она искала фотокарточку. Найдя, девочка поднесла ее к лицу и поцеловала. Спросить, кто там на снимке, я не успела – девочка посмотрела на меня и сказала:

– Это мой папа. Он прислал мне фотографию с самой Сицилии.

Она показала мне фото. На нем был мужчина в военной форме, но сняли его издалека, так что на самом деле это мог быть кто угодно.

– А где твой папа? – спросила девочка.

– Дома.

– Что он делает дома? Почему он не сражается за нашу страну?

– У него больная спина.

Девочка в розовой шляпке нахмурилась, словно решая, не является ли больная спина оправданием трусости.

– А когда выздоровеет, пойдет сражаться?

– Он не выздоровеет, – ответила я.

– Его ранило на войне?

Я покачала головой, чувствуя, что если начну говорить, то расплачусь, а уверенности, что смогу потом успокоиться, у меня не было.

Мой отец никогда не поправился бы настолько, чтобы пойти сражаться. У него была своя собственная война.

Девочка в розовой шляпке продолжала смотреть на фотографию, и в тот момент мне отчаянно захотелось иметь фото моего папы, пусть даже лица его было бы не различить на снимке. Узнать его было бы просто. Он бы стоял перекошенный, согбенный. Хотя ему всего тридцать, он походил на древнего старика, но так было не всегда.

Мой отец был искусным каменщиком. Весной 1940 года он крутил рукоять лебедки, чтобы поднять кирпичи на церковную колокольню, которую он ремонтировал, и одна из деревянных балок строительных лесов надломилась. В результате леса рухнули, а люлька с кирпичами придавила папу. У него были сломаны нога и таз, но самое главное – был поврежден позвоночник.

Люди считали, что моему отцу повезло, раз он остался в живых, но с тех пор везение обходило его стороной. До того случая папа мог взбежать по лестнице со стопкой кирпичей на плече и полным ведром цемента в руке, а теперь он едва ковыляет.

Папа был работящим парнем с планами и мечтами о будущем нашей семьи. Кирпичи раздавили не только его тело. Считалось, что он больше никогда не сможет работать. Однако за несколько дней до моего отъезда мама сказала, что мы ждем в гости дона Амброджио, священника нашего прихода. Дело очень важное – возможно, папе предложат какую-то работу.

Я начала было расспрашивать, но мама, готовившая меня к визиту важного гостя, тут же оборвала:

– Просто сиди тихо, пока у нас гостит дон Амброджио. А разговор позволь вести маме и папе.

– А кекс мне можно попробовать?

– Да. Но только если будешь тихой как мышка.

Сэкономив свои пайки муки и сахара, мама замесила тесто для кекса, совсем немного, на одно яйцо, и в пять утра отнесла его деревенскому пекарю, чтобы тот испек в своей печи. Стояла ранняя осень, погода была еще теплая, и нашу печь давно не топили. В любом случае дрова мы экономили, так как их продавали ограниченно.

Все время, пока кекс пекся, мама ждала в пекарне – из страха, что его украдут. Продуктовые карточки толкали честных людей на бесчестные дела. Папа говорил, что голод даже самого добронравного человека может обратить в вора.

Кекс стоял на буфете, остывая под салфеткой. По кухне плыл такой соблазнительный аромат, что у меня в животе урчало. Мне строго-настрого запретили приближаться к кексу. Не говоря уж о том, чтобы приподнять салфетку, полюбоваться, насладиться запахом.

Мама открыла дверь, едва заслышав скрип ворот. Я смотрела в окно, как два священника идут по двору – вышагивают важно, точно два больших ворона.

– Добро пожаловать! Пожалуйста, прошу вас, проходите, садитесь, – суетилась мама, то и дело оправляя платье.

– Благодарю вас, синьора Понти. Вы очень любезны.

Дон Амброджио перевел взгляд на папу, который сидел у печи, сжимая руками колени. Лишь в такой позе он мог как-то контролировать приступы боли.

– Извините, что не встаю встретить вас, дон Амброджио. Мне требуется время, чтобы подняться на ноги.

– Не стоит извиняться, синьор Понти. Чудо уже то, что вы с нами, хоть сидя, хоть стоя.

Дон Амброджио, крупный мужчина с дряблыми складками подбородка над колораткой, придвинул к моему отцу стул. Пахло от него потом, вином и нафталином. Второй священник был полной его противоположностью – с худым лицом, тонкими губами и крючковатым носом, острым, точно топор.

– Позвольте представить вам дона Джервазо, – сказал дон Амброджио, изящным жестом показывая на второго священника. – Дону Джервазо доверили приход Сан-Мартино, где он занимается благороднейшей и бескорыстнейшей благотворительной работой с невменяемыми, калеками, а также со всеми изувеченными на Первой мировой.

Дон Джервазо смиренно кивнул.

– Мы опасаемся, что в результате нынешней войны появится еще больше раненых, нуждающихся в такой же помощи, – продолжил дон Амброджио. – Мы можем лишь молиться о скором возвращении мира.

Дон Джервазо снова угрюмо кивнул и откуда-то из складок своей сутаны извлек карандаш и черный блокнотик.

Я молча сидела на своем стуле, как мне и велели. Моего присутствия ни один из священников, похоже, не заметил.

– Подкрепиться не желаете? – предложила мама, снова оправляя платье. – У меня есть немного цикория, если угодно.

От кофе остались лишь смутные воспоминания, поэтому на смену ему пришел суррогат – смесь из ячменя, цикория и чего угодно темно-коричневого цвета, омерзительная на вкус. Даже добавление коричневого сахара из свеклы дела не спасало, вкуснее не становилось. По папиным словам, напиток этот напоминал смесь грязи и коровьей мочи.

– Вы очень любезны, синьора Понти, но дону Джервазо в самое ближайшее время нужно вернуться к своим обязанностям в Сан-Мартино, поэтому при всем желании надолго задержаться не получится. Вот только неужели я чувствую аромат бисквита?

– Да, дон Амброджио. Это, конечно, очень маленький бисквитный кекс, но я буду рада вас им угостить.

Дон Амброджио сложил вместе пухлые розовые ладони. Его толстые губы блестели от слюны.

– Изумительно! – воскликнул священник, нюхая воздух. – Не позволите ли вы мне взять домой буквально крошечку?

– Разумеется, – ответила мать. – А вам, дон Джервазо?

Священник поднял руки в вежливом отказе.

– Дон Джервазо обязался не употреблять ничего, что можно расценить как излишества, пока нация в тисках войны, – пояснил дон Амброджио. – Он даже исключил из своей карточки все, кроме основных продуктов.

Эта новость очень меня обрадовала: если и дальше буду сидеть тихо и хорошо себя вести, кусок кекса дона Джервазо может достаться мне.

Оба священника повернулись к моему отцу, и дон Амброджио принялся его расспрашивать:

– Синьор Понти, вы сказали, вам трудно вставать. Насколько хорошо вы двигаетесь?

– Если мне удается встать, то передвигаюсь я затем вполне свободно, – ответил папа. Это было не совсем правдой.

– Считаете ли вы себя достаточно крепким для легкого физического труда? – продолжил дон Амброджио. – Например, мести двор, пропалывать грядки, белить стены?

Папа на миг задумался, потом кивнул:

– Да, с каждым днем я чувствую себя все лучше. Уверен, чем больше я двигаюсь, тем менее скованным становлюсь.

– Можем мы попросить вас продемонстрировать нам, насколько хорошо вы двигаетесь? Например, встать?

Папа неловко сменил положение на своем стуле. Мама вмиг оказалась рядом с ним и, готовая помочь, протянула руку. Папа самостоятельно встал, хотя и вышло это у него мучительно.

– Синьор Понти, вы можете поднять руки над головой?

Папа поднял руки.

– Отлично! А можете нагнуться и поднять что-нибудь с пола?

– Если не тяжелый предмет, то смогу, – ответил папа, но тут спину у него свело от боли, и он вздрогнул.

– Синьор Понти, вы в порядке?

– Да, в полном, спасибо. Небольшая судорога, только и всего.

Дон Амброджио взял чашку с цветами, которую мама поставила на стол в честь его прихода, и опустил на пол, себе под ноги.

– Ваша травма позволит вам наклониться и поднять этот мелкий предмет?

Папа неловко шагнул к нему. Оба священника пристально за ним наблюдали. Карандаш дона Джервазо замер над блокнотом.

С мучительной медленностью папа согнул ноги и опустился на корточки. Осторожно взял чашку, распрямился и поставил ее на стол. Я знала, что ему невыносимо больно, но папа никак не выказал этого.

Оба священника кивнули, и дон Джервазо что-то записал в блокноте.

– Вы пользуетесь для ходьбы тростью? – спросил дон Амброджио.

– Только если нужно идти далеко.

– И о каком же расстоянии идет речь, синьор Понти? Насколько далеко?

Я посмотрела на маму – она сжала губы так плотно, что они почти исчезли. Буквально неделей раньше папа попытался дойти до деревни. Через двести метров он повернул обратно и, доковыляв до дома, рухнул у ворот. Об этом мои родители священникам рассказывать не стали.

– Пешком я хожу ежедневно и каждый раз стараюсь пройти чуть дальше, чем накануне, – с улыбкой сказал папа. – Я восстанавливаюсь, в этом сомнений нет. Дистанция, которая кажется испытанием сегодня, станет легкой прогулкой, не успею я и глазом моргнуть.

– Великолепно, синьор Понти! Восхищаюсь силой вашего духа и решимостью. Пути, которыми испытывает нас Господь, порой неисповедимы, но через пути эти позволяет Он развивать качества, нам самим доселе неведомые.

Папа потер бедро. Я чувствовала, что ему нужно сесть.

– Да, в самом деле, – без особой убежденности согласился он.

Дон Амброджио повернулся к дону Джервазо, наклонил к нему голову, затем снова повернулся к моему отцу и объявил:

– Синьор Понти, я, при поддержке благотворительной организации дона Джервазо, с удовольствием предложил бы вам стать хранителем, смотрителем, а также рабочим на кладбище Пьеве-Санта-Клара. Благотворительная организация дона Джервазо предоставит средства, которые обеспечат вам жалованье. Вы должны понимать, синьор Понти, что большим оно не будет, но это хоть что-то. А хоть что-то всегда лучше, чем ничего.

– На первых порах мне, возможно, понадобятся перерывы на отдых, – пробормотал папа, он выглядел растерянным.

– Уверяю, синьор Понти, никто у вас за спиной размахивать хлыстом не будет. Организация дона Джервазо полностью осознает ограниченные возможности тех, кто нуждается в ее помощи, равно как и я. – Священник откашлялся, а потом добавил: – Разумеется, не стоит ожидать оплаты за дни, когда вы сочтете себя нетрудоспособным или не сможете работать из-за дурной погоды.

На миг повисла тишина, которую прервал мамин всхлип. Отец и оба священника повернулись в ее сторону.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – проговорила мама надтреснутым голосом. – Мои молитвы были услышаны.

Дон Амброджио перекрестился и улыбнулся.

– Дорогая синьора, зачем нужна церковь, если не для того чтобы помогать своим последователям в трудную минуту?

За каждый полный день работы отцу обещали платить сто лир. Средний доход работника в те времена был триста лир в день, но мой отец не был средним работником. Он был калекой без надежды на оплачиваемую работу. И, как сказал дон Амброджио, сто лир лучше, чем ничего.

Все это время я послушно сидела у окна, не издавая ни звука, как и велела мама. Я радовалась, что папа снова сможет работать, но куда больше этой важной новости меня волновала судьба кекса.

Мама взяла тарелку, стоявшую на буфете, и торжественно поставила ее в центр стола. Кекс на тарелке казался таким крошечным.

– Если желаете взять кекс домой, я могу завернуть его в бумагу, – обратилась мама к дону Амброджио. – Дон Джервазо, вы точно не хотите взять с собой кусочек?

Второй священник снова поднял руку в вежливом отказе.

– В таком случае, синьора, не позволите ли мне взять с собой второй кусок? – спросил дон Амброджио и облизал губы, оглядывая крохотный кекс. – В деревне есть дети, которые три с лишним года не пробовали такой выпечки.

– Тогда, может, возьмете весь кекс? – предложила мама после секундного колебания. – Одного кусочка ведь не хватит. Прошу вас только вернуть мне форму для кекса, после того как разделите лакомство среди детей.

– Дорогая добрая синьора, я потрясен вашей щедростью! – Дон Амброджио снова перекрестился. – Да благословит Господь вас и вашу прекрасную семью!

В полном отчаянии я смотрела, как священники уходят с маминым кексом. Не знаю, сколько детей им полакомились – если такие вообще были, – но форму нам так и не вернули.

Как только священники ушли, мать повернулась к отцу:

– Луиджи, но по силам ли тебе это?

Отец пожал плечами:

– Мы не может позволить себе отказаться от ста лир, правда?

Менее бедствующий или более слабодушный человек отверг бы предложение священников. Папа сумел продемонстрировать, что может встать и наклониться, чтобы поднять чашку, но работать он был не в состоянии. Боль терзала его постоянно. Как бы осторожно он ни двигался, боль яростно обрушивалась на него, и папа, стиснув зубы, замирал, пока приступ не проходил.

Однако благодаря силе духа и решимости, которые отметил дон Амброджио, вызов папа принял – работать на кладбище согласился. По крайней мере, жалованье позволило бы платить за лекарства, которых ему требовалось все больше. Со священниками он договорился приступить к работе на следующий же день.

Тяжелым испытанием была не только сама работа на кладбище. Чтобы добраться до него, следовало пройти расстояние, неподвластное папе с тех пор, как он получил травму. Мама отказалась отпускать папу одного, и мы пошли с ним. На то, чтобы преодолеть один-единственный километр до кладбища, нам понадобился целый час. Переход лишил папу сил – бледный и взмокший от напряжения, он привалился к стене.

Кладбище и до войны пребывало в запущенном состоянии. Дорожки заросли травой, жилистыми сорняками. После того как власти начали реквизировать металл, ограды и таблички исчезли. Вход прежде закрывали тяжелые чугунные ворота, над которыми возвышался медный крест, но и то и другое тоже изъяли. Ворота заменили простой деревянной перекладиной, из двух досок сколотили грубый крест.

– Ты точно справишься? – беспокоилась мама.

– Разумеется. Через минуту все будет в порядке.

– Хочешь, чтобы мы остались с тобой?

– Нет-нет, идите домой. Сейчас отдышусь и начну скакать, как молодой козлик.

Мы оставили папу на кладбище. Обратный путь занял у нас от силы минут двадцать. Вечером, когда мы пришли его забирать, папа лежал на ступенях. Он выпил все свое лекарство от болей. Домой мы брели два часа с лишним.

На новые сапоги взамен тех, что были на папе во время несчастного случая, требовалось не меньше тысячи лир – для нас это было все равно что миллион, никакой разницы. Мама сшила папе парусиновые башмаки, подошвы она сделала из старой шины. Резина истерлась уже через три дня, папины ноги были все в ссадинах и волдырях. Маминых запасов резины хватило лишь на одну новую подошву, для другой пришлось использовать слои ткани и картона, что совершенно не спасло.

Каким-то чудом дзии Мине удалось выменять для папы пару крепких кожаных башмаков. Не новых, конечно, но хорошего качества и почти не ношенных. Я смотрела, как мама их зашнуровывает. Улыбаясь, папа дважды прошелся в обновке вокруг кухонного стола, потом долго сидел, глядя на свои обутые ноги, а после позвал меня поближе, чтобы я восхитилась башмаками.

– Даже хорошо, что кто-то взял на себя труд их разносить. Хоть у меня самого никогда новых ботинок не было, я знаю людей, которые, обзаведясь новой кожаной обувкой, просто с ума сходили от того, как она скрипит при ходьбе. А эти просто восхитительны. Никакого скрипа!

Грузовик ехал по ровным прямым дорогам Ломбардской низменности, а я не замечала ни окрестностей, ни времени – меня занимали одни лишь мысли о покинутом доме. Только когда рельеф изменился и местность сделалась гористой, я вернулась в реальность.

Дороги стали хуже. Каждый ухаб, каждая рытвина терзали нам спины, сотрясали наши маленькие косточки. Многих детей тошнило, и на бедолаг, сидевших рядом с ними, летели брызги рвоты. Куклу и сумку с одеждой я подняла на колени, чтобы спасти от рвоты, озерцо которой перемещалось в мою сторону всякий раз, когда грузовик поворачивал направо.

Мои вещи были сложены в матерчатую сумку, которую мама сшила из старого парусинового фартука. Относительно того, что можно взять, нас строго проинструктировали. Я слышала, как мама жалуется, что разрешено взять всего ничего, поэтому меня и обрядили в сто одежек. Разрешалось взять одну смену одежды и белья, ночную сорочку, тапочки, если таковые имелись, да и все. Мама была права – ничтожно мало. Сейчас я была благодарна за папины носки из толстой шерсти, и пусть ботинки из-за них жали, зато я могла натянуть их выше колен, почти до середины бедер.

Грузовик полз вверх по горному серпантину, натужно ревя перед каждым поворотом. Изрыгаемый дым был такой густой, что мы заходились в кашле, а лица вскоре покрыл жирный налет. Наверное, хорошо, что кузов был открытый, не то мы задохнулись бы от выхлопных газов.

Мне казалось, что мы карабкаемся вверх уже целую вечность, склоны вокруг были все отвеснее, дорога шла уже чуть ли не вертикально, нас всех притиснуло к заднему борту грузовика.

Девочка с лицом сердечком разговаривала с девочкой в розовой шляпке.

– Я их видела. Я видела тех мальчишек на ступенях церкви. Там все было в крови.

– Моя нонна видела, как их расстреливают, – отозвалась девочка в розовой шляпке.

– Тогда застрелили еще одного мальчика.

– Того, который лежал на дороге?

– Да.

– Он был вообще ни при чем. Говорят, он просто хотел спрятаться.

Я промолчала. Взглянув вверх, на небо, подумала об Эрнесто. Начинало темнеть, серую пелену облаков пробивали окошки тусклой синевы. Я гадала, видит ли меня Эрнесто. Вспомнила, как мы с ним в последний раз пошли в деревню, как потом мой отец едва доковылял до дома с его телом на руках. Я представила, как Эрнесто в лучшей воскресной одежде лежит в затемненной комнате, как моя тетя держит его на руках.

Голос Эрнесто снова зазвучал у меня в ушах: «Я буду ангелом».

– Моя мама сказала, что те немецкие свиньи получили по заслугам, – объявила девочка в розовой шляпке и повернулась ко мне: – Правда ведь?

– К нам домой немцы не приходили, – ответила я, глядя на куклу.

– А к нам приходили. Они целились в моего брата. Хорошо, что их отравили за то, что они сделали. Надеюсь, правительство найдет того, кто их отравил, и наградит медалью.

Грузовик со скрежетом остановился. У меня ныло все тело. Сколько времени занял переезд, я представляла слабо. Знала я лишь то, что он был очень долгим, потому что ужасно хотелось есть. Со дня гибели Эрнесто я почти не ела.

Из кузова нас по одному выгружал старик-водитель, разбухшая сигарилла у него в зубах превратилась в бурое пятно в уголке рта.

Мы огляделись, но не увидели ни монастыря, ни вообще какой-либо постройки. Мы просто доехали до конца дороги. Волна паники захлестнула всех. Девочка в розовой шляпке схватила меня за руку:

– Они наврали! Здесь ничего нет! Нас просто бросят здесь умирать!

Какофония из воплей и плача сопровождала отчаянную давку, когда девочки попытались залезть обратно в грузовик. Каким-то образом среди истеричной толкотни я ухитрилась вскарабкаться в кузов. Меня пихали локтями, сбивали с ног, наваливались всем телом. В суматохе я потеряла сумку с вещами и куклу.

Водитель кричал и оттаскивал от грузовика девчонок, которые не сумели забраться в кузов. Те лягались, колотили его кулаками, ругались почем зря, визжали, вопили, чтобы он отвез их обратно домой.

Лишь появление двух монахинь утихомирило нас. Я заметила их первой. Они показались из-за скалистого выступа и осторожно спускались по каменистой тропе. Увидев, в каком мы смятении, монахини заверили, что нас вовсе не бросили на произвол судьбы, и велели следовать за ними. Остаток пути нам придется проделать пешком, так как по тропе, ведущей к монастырю, грузовик проехать не сможет.

Одну за другой нас спустили из кузова на землю. Сумку с вещами я нашла в целости и сохранности, а вот кукла пострадала в давке – ей оторвали «здоровую» руку и наступили на лицо, оставив грязный след. Я затолкала ее в карман кофты и присоединилась к девочкам, которых монахини строили в колонну.

К монастырю вела даже не дорога, а уходящая вверх дорожка из отполированных подошвами камней. Мы побрели по булыжникам за монахинями.

Горы я видела впервые в жизни. Они были такими мрачными и чуждыми в сравнении с привычными мне равнинами полей и простором неба. В воздухе чувствовалась какая-то терпкость – это пахли сосны, которых я прежде не видела, между скалами металось эхо криков неведомых птиц. Даже облака будто бы выглядели иначе. И впервые взгляд мой не находил линии горизонта.

Мне было не по себе от того, что я не понимала, в каком направлении мы двигаемся. Дома я знала, что мы живем у Северной дороги, потому что она убегала на север от Пьеве-Санта-Клары. Я знала, что деревня лежит к югу от нашего дома. В погожий день я видела вершину колокольни. Солнце вставало на востоке, потому что я могла наблюдать, как оно поднимается над огородом дзии Мины, и садилось на западе, за домом Риты. Здесь я, сколько ни озиралась, не могла сообразить, где юг, а где север. Это сбивало с толку.

Мы обогнули гигантский валун, и впереди возник монастырь Пресвятой Девы Марии.

Древняя постройка одиноко высилась на узком плато, словно вырезанная в крутом склоне. Огромные, как у крепости, стены убегали вверх на четыре этажа. Фасад пробивали немногочисленные закрытые ставнями оконца. Тонкая колокольня, казалось, доставала до неба.

Нас встречали еще несколько монахинь, они ждали в конце дороги, чтобы поприветствовать нас. Ветер трепал их рясы, и они напоминали взъерошенных дроздов.

Нас провели через высоченные ворота. Я была сама не своя от страха. Никто не разговаривал. Стайка дрожащих, ободранных, до смерти перепуганных девчонок переступила порог неведомого мира. Впрочем, монахини уже хлопотали вокруг нас, спрашивали наши имена, говорили, что теперь мы наконец в безопасности.

– Добро пожаловать, девочки! Добро пожаловать! – бодро восклицали они. – Заходите, не стойте на холоде!

Разницы между холодом снаружи и холодом внутри я не ощутила. Стоя в огромном притворе, я чувствовала, как стужа поднимается от каменных плит, пронзает подошвы ботинок, слои носков и чулок и впивается в ноги.

Стены монастыря заросли плесенью. На потолке местами краска отслаивалась, виднелись кирпичи, кое-где можно было различить следы убогой реставрации. Воняло затхлостью, прогорклым лампадным маслом, гнилью и мышами. Сквозняк не исчез, даже когда, оглушительно стукнув, за нами захлопнулись громадные двери.

Я застыла, прижимая к себе сумку и повторяя про себя мамины слова: «Все будет хорошо. Будь умницей, и все будет хорошо».