Они с Грегуаром познакомились во время учебы в университете. Он играл на гитаре в рок-группе, которая называлась Gary and the Kids[23], хотя в ней не было никого по имени Гэри. Происхождение этого названия имело множество версий, довольно противоречивых. Говорили об ирландском дедушке, о памяти Ромена Гари и даже об анаграмме из первых букв имен музыкантов. Правда, Томá отказался менять свое имя на Янна ради последней буквы в анаграмме, а что можно поделать с человеком, который не оборачивался, когда его окликали чужим именем?
Песни сочинял Грегуар. Он рассказывал Сарре, что для начала берет два не связанных между собой предмета и начинает писать. Так к нему приходили идеи. Таким же образом появился их главный хит – «Stapler on the Radiator»[24].
Ей нравились его обаяние, его свобода, то, как он смотрел на нее. Его руки на струнах гитары. Его голос, поющий песни, которые она должна была бы знать. Ей многое в нем нравилось, но не сразу. Поначалу это он обратил на нее внимание.
Сарра не знала, что она там делает. В Лионе. В этом городе, на этом факультете, в этой магистратуре. Социология была средством, а вовсе не целью. Понимать людей, отношения между ними и устройство общества, чтобы лучше воспроизводить их на сцене. Со средней школы она мечтала стать актрисой. Она любила театр, сцену, занавес, пустоту. Она любила репетировать текст, который не менялся, но всегда был уникальным. Ей нравилось остро ощущать каждый прожитый миг и знать, что у нее нет права на ошибку. Она любила эту опасность. Счетчик каждый вечер сбрасывался на ноль.
А вместо этого она изучала Бурдьё, Дюркгейма, Вебера. Давно умершие люди объясняли, какой должна быть жизнь.
Однажды вечером она пошла с подружками в бар, ирландский паб, обстановка которого менялась в зависимости от времени года. И они были там, все четверо, Gary and the Kids. Сейчас, вспоминая об этом, она удивляется, как можно было выбрать такое название для группы. Если ты не собираешься иметь детей.
Это был вечер четверга, в январе, девятого числа, если точно. Паб был переполнен. Сарра с подругами пришли просто выпить по стаканчику, но официант рассказал им о концерте, который должен быть чуть позже, и они решили остаться. Так они оказались в первом ряду. И поэтому он ее заметил.
Позднее она много думала о том дне, который все перевернул. Сколько мелких решений привело к тому, что она оказалась на этом стуле, в этом баре, приклеенной к этой сцене? И, главное, сколько решений не увели ее куда-нибудь еще?
Он искал ее после концерта. Он пробирался сквозь толпу, чтобы найти ее и спросить, как ее зовут. Но она уже ушла. Позднее, собирая оборудование вместе с остальными участниками группы, Грегуар наступил на что-то мягкое и прямоугольное. Бумажник, в котором было все: ее имя, фамилия и следующие пятнадцать лет ее жизни. Но он этого еще не знал.
Так началась их история. Потеря уже случилась. Впереди ждало крушение.
Он почти сразу сказал, что не хочет иметь детей. Но кто их хочет в двадцать два года? Она даже не была уверена, что сама уже не ребенок. Она улыбалась его мечтам о мировых турне в больших, специально оборудованных автобусах, о переполненных залах и аншлагах. Ей нравилось, когда он, размахивая руками, разворачивал перед ней свои грандиозные планы. Планы, которые так напоминали ее собственные: навязчивые и недостижимые.
На последнем курсе они стали жить вместе. Маленькая квартира в самом центре Лиона, диван-кровать в гостиной, столы и стулья, которые складывались в считаные секунды, чтобы освободить место для репетиций или небольших импровизированных сцен. В общем, все в их жизни подчинялось их увлечениям.
А потом они получили дипломы, и нужно было искать работу. Настоящую. Такую, чтобы она позволяла оплачивать аренду, счета, покупки и развлечения. Ни у Грегуара, ни у Сарры не было достаточно сбережений, чтобы продолжать жить на то, что им бросали по вечерам в шляпу. Но если немного затянуть пояса, один из них мог бы попробовать. И вот однажды они решили доверить свое будущее жребию. Сарра до сих пор помнила, что это он сорвал этикетку со своего пива и разорвал ее на две части, чтобы использовать их в качестве импровизированных «соломинок» разной длины. Он зажал их обе в правой руке, и виден был только логотип: на одной число шестнадцать, на другой – шестьдесят четыре. У победителя будет шесть месяцев, чтобы доказать другому, что он способен зарабатывать на жизнь своим искусством.
Когда Сарра вытянула из двух клочков бумаги более короткий, с числом шестнадцать, Грегуар заявил: «Так лучше. Мы меньше рискуем».
Шесть месяцев прошли, а Грегуар так и не стал прилично зарабатывать. Он пел на свадьбах, юбилеях, иногда в супермаркетах, но редко, очень редко – на сцене перед публикой, которая приходила послушать именно его. Как многие артисты, он все время был на пороге успеха.
Однажды вечером, перед тем как выключить свет, он сказал: «Все-таки глупо останавливаться так близко у цели». И Сарра убедила его продолжать.
Цель-то была, возможно, и близка, но путь к ней, похоже, был долгий. В тридцать лет ничего не изменилось. Сарра работала, а Грегуар пел. Однажды воскресным утром, глядя в зеркало в ванной, Сарра заявила: «Я хотела бы завести ребенка». Грегуар взорвался.
– Я не хочу детей, Сарра.
Она не настаивала. Рано или поздно, она знала, он будет готов.
Но время шло, а он все не был готов. Несмотря на то что они мало об этом говорили, тема становилась источником напряжения между ними. Однажды, когда ей нужно было записаться к гинекологу, чтобы заменить внутриматочную спираль, она снова завела этот разговор.
– Сарра, я никогда не буду готов. Это не вопрос времени. Это вопрос желания. Я не хочу детей ни сейчас, ни когда-либо. Я же тебе сразу сказал! Чего ты, собственно, ждешь?
Она долго смотрела на него, а потом ответила:
– Чтобы ты наконец понял, что у твоей музыкальной карьеры нет будущего.
Они не разговаривали целую неделю.
Сарра снова поставила спираль.
Несколько раз она думала расстаться с ним. Но это было не так просто. Они знали друг друга с юности, многое пережили вместе и в целом одинаково смотрели на мир. В конце концов, они не могли договориться только по одному пункту. И ей было жаль, что этот пункт заключался не в том, как долго следует варить макароны.
И вот однажды Сарра забеременела.
Грегуар воспринял это известие как предательство.
Хотя она и ожидала чего-то подобного, столь бурная реакция ее удивила. Как она посмела завести ребенка у него за спиной? Разве он не выразился достаточно ясно? Она не могла навязать ему этот выбор. Она не имела на это права. Это нечестно.
Сколько бы она ни объясняла, что это не ее вина, что она тут ни при чем, Грегуар не верил.
– Так вот до чего мы дошли, да? – сказала она, исчерпав все аргументы. – Пятнадцать лет совместной жизни – и ни капли доверия?
Он ничего не ответил, вызывающе глядя на нее. Сарра не подала виду, но что-то внутри нее оборвалось. Она взяла телефон и тут же записалась на прием, чтобы доказать ему, что спираль на месте. Возможно, неудачно установленная, но точно на месте.
– Это случается. Редко, но случается, – объявил гинеколог, приложив датчик к ее животу. – Смотрите, – сказал он, указывая пальцем на экран. – Это ваша спираль. А это… да, это мешок для вынашивания, с эмбрионом внутри.
Грегуар вскочил на ноги, попятился и поспешно вышел из смотровой, не сказав ни слова. Уже второй раз за несколько дней Сарра почувствовала себя униженной.
Врач не стал ничего комментировать и продолжил осмотр как ни в чем не бывало. Однако когда он заговорил снова, его голос смягчился. Он спросил Сарру, не была ли спираль введена совсем недавно, и она кивнула, не отрывая взгляда от маленькой фасолинки, которая плавала в большом черном мешке.
– Спираль опустилась к шейке матки. Такое может произойти в первые три месяца после установки…
Он убрал датчик и протянул ей коробку бумажных платков, чтобы вытереть гель с живота.
– Судя по показателям, у вас уже восемь недель беременности, – снова заговорил он. – Спешить некуда, но решения такого рода иногда требуют времени. Главное, помните, что вам не в чем себя упрекнуть. Вам не повезло. Просто не повезло.
Выходя из кабинета, Сарра думала, что как раз наоборот. Ей очень повезло.
Грегуар ждал ее дома, с гитарой в руках. Он всегда так поступал, когда переживал. Когда был счастлив, несчастен, обеспокоен или воодушевлен. Неважно, что он чувствовал, он всегда выражал это с помощью гитары. Понять его означало прежде всего интерпретировать мелодию, которую он играл. Она закрыла за собой дверь и прошла в гостиную. Не поднимая головы, он сказал:
– Или этот ребенок, или я.
Сарра оставила для него конверт на обеденном столе. Внутри лежал лист бумаги, на котором она написала: «Ни ты, ни он. Я выбираю себя».
Она собрала свои вещи, сложила их в большой чемодан и ушла, оставив позади полжизни. Грегуар даже не пытался связаться с ней. Первую неделю она подумывала об операции. Ей казалось, что сохранить ребенка означает некоторым образом украсть его у Грегуара. Если он не хочет этого ребенка – прекрасно, тогда он будет ее. Только ее. Но действительно ли она была готова потерять все? Если она оставит эту беременность, ей придется расстаться с частью своей жизни.
Она покидала свою квартиру, но еще и свой квартал, где чувствовала себя как дома, свои привычки и любимые места. Кроме того, она больше не сможет видеться со своими друзьями, которые были также друзьями Грегуара, потому что это означало бы растить ребенка рядом с отцом, который его не хотел. Она не была уверена, что способна на это.
Она позвонила своему гинекологу и записалась на прием, чтобы прервать беременность. По дороге в больницу она изо всех сил старалась думать о чем-нибудь другом. Поэтому при переходе дороги она не заметила велосипеда, который приближался справа. Велосипедист чудом избежал столкновения. Когда она пришла в себя, то заметила, что рукой прикрыла живот, как щитом. Этот инстинкт защиты того, что она собиралась уничтожить, ошеломил ее. Она развернулась и пошла домой.
Теперь, как только она закрывала глаза, она видела этот черный мешок, полный надежды.
Ей было тридцать восемь лет.
Она не была готова отказаться от этого чуда.
Как только решение было принято, она полюбила его вдвое больше.
Беременность протекала замечательно. Сарра чувствовала себя счастливой и впервые в жизни полноценной.
Как будто все эти годы она была лишь частью какого-то дуэта, своего рода разогревом перед спектаклем, который игрался без нее. По мере того как ее живот рос и она занимала больше места в этом мире, она все сильнее осознавала, что существует.
Она не могла поверить, что жизнь подарила ей такой шанс. Это был мальчик, и у него уже было имя. Она назовет его Феликс.
Она переехала в маленькую квартирку на другом конце города. Соседи в ее многоквартирном доме сочувствовали одинокой женщине с круглым животом, и она нередко находила перед своей дверью что-нибудь из еды или вещи для будущего малыша. За эти месяцы у нее сложились новые привычки, и она почти не вспоминала Грегуара. Все чаще и чаще она говорила себе, что этого ребенка она сделала одна.
Но однажды на кассе магазина она столкнулась с Сирьель, сестрой Грегуара.
Сарра была на восьмом месяце беременности.
Вторжение прошлого в ее новую жизнь выбило ее из колеи. Она получила лаконичное послание: «Ты все-таки его оставила», и земля дрогнула у нее под ногами. Она испугалась, что Грегуар проснется, передумает и предъявит ей претензии. Но больше всего она боялась, что рано или поздно он решит признать этого ребенка.
С этого дня ее душевное состояние изменилось. Она стала беспокойной. Теперь она передвигалась, проверяя все вокруг, но главное, ей каждую секунду хотелось проверять то, что происходит внутри нее. Она принимала позу, которая позволяла ей почувствовать ребенка, и возвращалась к жизни только после того, как ей удавалось уловить его движение. Она пыталась урезонить себя, но это было сильнее ее. Не умея объяснить причину, она была уверена, что вот-вот произойдет что-то страшное.
Однажды утром она проснулась с тошнотой. Ощущение тяжести давило на плечи, словно густой туман, опускающийся на луга. Она старалась не думать об этом, продолжать жить, заниматься привычными повседневными делами, но, когда к полудню она так и не почувствовала шевеления ребенка, она запаниковала. Это было двадцать девятое октября, срок родов был через три недели.
По телефону ее попросили не волноваться, подождать несколько часов и перезвонить, если к концу дня ситуация не изменится. Проходили минуты, а тревога Сарры не утихала. Она перезвонила. На другом конце провода женщина произнесла фразу, от которой она похолодела: «Если вы волнуетесь, приходите прямо сейчас, мы вас ждем. К своим ощущениям надо относиться внимательно».
В приемном отделении неотложной помощи она назвала свое имя, фамилию, дату начала беременности. Она отвечала на вопросы, один за другим, толком не понимая их. Ее голос дрожал, а сердце колотилось в груди так сильно, что боль отдавалась в левой руке. Ее охватило какое-то оцепенение, и она почувствовала, что у нее сейчас остановится сердце. «Мне нехорошо», – с трудом выговорила она, и женщина в белом халате, стоявшая справа, положила свою папку на стойку и сказала: «Я займусь вами».
С этого момента Сарра мало что помнит. Но она помнит фразу, которая, как мантра, звучала в ее голове, когда она следовала за белым халатом по лабиринтам больничных коридоров: «Пока все хорошо».
Врач пригласила ее в маленькую комнату и уложила на смотровой стол. Она улыбнулась, и Сарра ухватилась за эту улыбку, как за спасательный круг. «Я гинеколог, сейчас я сделаю вам УЗИ».
Женщина села за монитор и взяла в руку датчик. Прежде чем начать, она спросила у Сарры, поддерживает ли ее кто-нибудь в этой беременности. Сарра ответила «нет», она одна решилась на эту беременность и справлялась с ней тоже одна. Женщина снова улыбнулась и приложила датчик к животу Сарры. Сначала она обнаружила, что головка плода внизу и находится в положении, готовом к родам, затем плавно двинулась вверх. Затем Сарра почувствовала, что рука доктора натолкнулась на невидимое препятствие. Ничего особенного, почти неосязаемое, но оно было. Сарра закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Она представила себе песочные часы, которые сначала перетекали медленно, почти незаметно. Ей всегда казалось, что последние песчинки исчезают быстрее, чем первые, как будто их всасывает какая-то высшая сила.
Через несколько секунд, подобно песочным часам, в которых перетекают последние песчинки, жизнь Сарры перевернется.
Три, два, один…
«Мне очень жаль, но сердечной деятельности больше нет». Странный рефлекс заставил ее отметить время на часах, висящих на стене комнаты. Она подумала, что обычно по ним объявляют время рождения ребенка. Было ровно девять вечера. Ее ребенок только что умер.
Нарушение функции плаценты.
Объяснение было нелепым – отказ органа, который создала она сама, специально для этого ребенка и этой беременности. «Вы не виноваты» – эту фразу она слышала чаще всего в последующие часы и дни. Плацента препятствовала нормальному прохождению кислорода, и его нехватка привела к остановке сердца. Проблема, несомненно, существовала с самого начала. Все сложилось как сложилось, не в чем было себя упрекнуть, и ничего нельзя было изменить.
«Это просто большая лотерея жизни». Эти слова были сказаны мягко, но они ее окончательно добили. Везение и удача, в которые она так верила, обманули ее.
Она хотела назвать его Феликсом, потому что так решила, но никогда еще имя не было столь неподходящим для ребенка. Она выбрала его потому, что оно имело для нее смысл. Имя, которое всю жизнь должно было напоминать ему, что он был самым чудесным из всех чудес. Феликс счастливый, Феликс удачливый. Но его жизнь так и не началась.
Она родила, сама, через три дня. Это было тридцать первое октября.
Акушерка принесла ей тело ее ребенка в одежде, которую Сарра для него выбрала.
– Прекрасный мальчик, весом в два килограмма девятьсот сорок граммов и ростом сорок восемь сантиметров, – сказала та с мягкой улыбкой. – У него красивые мамины губы.
Сарра была чрезвычайно благодарна женщине за эти слова. За то, что она связала ее с ребенком и назвала цифры, подтверждающие, что он на самом деле существовал. Что он занимал какое-то место на земле. Теперь она могла измерить глубину пропасти, в которую упала. Пропасть была значительно глубже сорока восьми сантиметров.
Она взяла его на руки и поцеловала в каждое веко по очереди. Она несколько раз провела рукой по его белой, как рассвет, коже, погладила его персиковый пушок, а затем прошептала ему на ухо его имя. Она обещала себе, что сделает это. Назовет по имени это крошечное существо, которое она видит в первый и в последний раз. Произнесет эти два слога, которые застревали у нее в горле.
Потом были морг, похоронное бюро и этот ящичек, красивый ящик, в который она складывала свои подростковые секреты. Теперь в нем хранился прах ее самого большого горя. Однажды она его где-нибудь развеет. Но пока она не представляла себе места достаточно большого, чтобы вместить ее печаль.
Поэтому она толкнула дверь галантерейного магазина. Она оказалась в окружении разноцветных тканей, лент и бус, восторженных продавщиц, полных отличных идей, и покупательниц, околдованных тонкостью тюля, толщиной материи или оригинальностью нового изделия. Она глубоко вдохнула, покрепче прижала к сердцу свой ящичек и двинулась вглубь магазина.
– Мне нужно выгравировать кое-что на дереве.
Мужчина стоял посреди всевозможных станков. Он протянул свою руку, но Сарра не двинулась с места.
– Я бы хотела сделать это сама.
Он несколько секунд пристально смотрел на нее, а затем, словно поняв, что спорить бесполезно, отошел в сторону, чтобы пропустить ее. Коротко объяснив, как работает пирограф, он предоставил Сарру самой себе. Левой рукой, своим почерком с почти прямыми изгибами, она выгравировала имя своего ребенка, «Феликс», затем дату рождения, тридцать первое октября четырнадцатого года. Больше добавить было нечего. Все кончилось, не успев начаться.
Сарра так верила в удачу, так верила в то, что от нее требуется только одно – верить. Она чувствовала себя преданной. Она не могла позвать на помощь и оставалась одна со своим пустым животом, глотая успокоительные средства, чтобы справиться с горем, которое для всего мира осталось незамеченным. Ведь несмотря на то, что с ней произошло, солнце вновь вставало каждое утро.
Однажды она встретила Грегуара, идущего через дорогу. Она не видела его уже так давно. Ей потребовалось столько времени, чтобы кое-как встать на ноги, но теперь в ней снова что-то сломалось. Она застыла на месте, не в силах пошевелиться. Грегуар не изменился, он был прежним, и эта мысль потрясла ее до глубины души. У него была та же походка, та же одежда и та же манера ритмично постукивать пальцами по бедру. Его не затронула никакая печаль, не сломило никакое несчастье. Его жизнь, должно быть, состояла из череды одинаковых дней: начало, конец и середина, связывающая их.
Тогда как Сарра, напротив, была уверена, что все в ней кричит о ее горе. Каждый миллиметр ее тела был покрыт следами пережитого. Складки, отметины, шрамы.
Ей казалось, что любой может узнать, через что ей пришлось пройти, просто заглянув ей в глаза. Потому что, когда она закрывала их, она видела именно это.
У Грегуара зазвонил телефон, и он с улыбкой ответил. Он принялся ходить с опущенной головой взад-вперед, и Сарра подумала: не о музыке ли идет речь? В прошлые времена, получив важный звонок, он именно так и делал – ходил туда-сюда. Внезапно он остановился и поднял голову. По его губам Сарра прочла: «Вы шутите?!» – как раз перед тем, как их глаза встретились. Его лицо вытянулось. И она… она убежала.
Она не хотела больше жить в этом городе. Не хотела больше слышать о нем, не хотела ходить по улицам, по которым бродила беременной. Она собрала чемоданы, удивляясь, почему не сделала этого раньше. Все здесь напоминало о том, что она пережила, и не было ничего, что бы ее удерживало. На следующий день она отправилась на вокзал, села на поезд и по какой-то, непонятной ей самой, причине уехала в Дижон.
Город ее детства. Город, который видел, как она росла.
Как только она села в поезд, с ее плеч свалился груз. Ей показалось, что она снова воссоединяется сама с собой, с той, какой она была до Грегуара и до трагедии. Она вспомнила слова матери и пообещала следовать этому наставлению.
Самое страшное должно быть сказано последним.
Она задремала, убаюканная покачиванием поезда, и лицо ее было всего в нескольких сантиметрах от номера ее места. Места номер семь.
Закончив рассказывать, Сарра посмотрела на Станисласа и перечеркнула номера девять, шестнадцать, двадцать один, тридцать один и сорок восемь. Когда она собиралась выбрать счастливое число, на листок упала слеза. Она сделала вид, что ничего не произошло, и поставила крестик на цифре семь.
– Надеюсь, что ты прав, – сказала она с печальной улыбкой. – Надеюсь, что, отметив в лотерейной сетке худшие номера жизни, можно предотвратить судьбу. Потому что вчера было двадцать девятое, а завтра тридцать первое. И я уже год нахожусь в худшей скобке в своей жизни.