Барабанов брел по раскисшим улицам, то и дело поправляя съехавший набок шарф и вытаскивая ноги из липкой грязи. Его потрепанное пальто, купленное еще в бытность студентом и с тех пор изрядно полинявшее, развевалось на промозглом ветру. В кармане побрякивали баранки.

– Нет-нет, вы только посмотрите на эту… эту… – Он запнулся, машинально вытащил баранку и с досадой откусил кусок, разбрасывая крошки. – На эту топорную работу! Прямо как в балагане! – бормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к пролетавшим мимо воронам. – Даже не потрудились придумать что-то правдоподобное!

Остановившись у покосившегося фонарного столба, на котором еще виднелись следы прошлогодней краски, он принялся загибать пальцы в потертой перчатке.

– Пункт первый: место действия. Что у нас тут? Захолустье! – В голосе его звучала почти детская обида. – Три улицы, две площади, и те в грязи тонут. Последний раз что-то значительное было при царе Горохе… А теперь им, видите ли, революционный террор подавай! Ха!

Проходивший мимо чиновник в потертом вицмундире с робкими следами былого шитья на воротнике с любопытством покосился на странного господина. Барабанов, словно актер, заметивший в пустом театре случайного зрителя, радостно ухватился за случайного слушателя.

– Вот скажите, сударь! – Он шагнул навстречу, расплескивая лужу. – Вы человек служивый, должны понимать! Станут революционеры в такой глуши кого-то убивать? Да кому здесь нужны эти… эти… – Он снова запнулся, достал новую баранку, будто она могла помочь подобрать нужное слово. – Эти мелкие чинуши! Прошу прощения за прямоту!

Чиновник, втянув голову в плечи и придерживая рукой потрепанный портфель, поспешно отвернулся и прибавил шагу, оставляя за собой цепочку следов в слякоти. Барабанов только махнул рукой, разбрасывая крошки.

– То-то и оно! А вот для жандармерии – самое то! Сидят, понимаете ли, в своей конторе, – поморщился он, вспомнив казенную обстановку подобных управлений, – пыль со стола смахивают… Скука! А тут – на тебе! Политическое убийство! – Барабанов перешел на фальшивый баритон, явно передразнивая кого-то: – «Так и так, ваше превосходительство! Обнаружили-с! Предотвратили-с! Злодеев ищем-с!..»

Он снова зашагал вперед, размахивая баранкой как указкой, отчего случайные прохожие шарахались по сторонам, принимая его то ли за помешанного, то ли за странствующего проповедника.

– А якобы убитые-с?.. – В голосе его звучала почти веселая злость. – Небось сейчас на какой-нибудь даче прохлаждаются! В картишки играют, наливочку потягивают… – Он остановился, представив себе эту картину. – Служба-то была непыльная, кто их хватится? Женка небось рада-радешенька: муженек при новых документах, да еще и жалование двойное! А потом – тихонько в Сибирь, где их никто не знает… И концы в воду!

Остановившись у витрины часового магазина, где пыльные часы показывали разное время, словно не могли договориться между собой, Барабанов принялся разглядывать свое отражение в мутноватом стекле: помятое пальто, всклокоченные ветром волосы, покрасневший от холода нос.

– И ведь как топорно сделано! – продолжал он свой монолог, обращаясь то ли к своему отражению, то ли к выставленным в витрине часам. – Кровищи налили – чисто на бойне! В столице такое и показать стыдно, любой студент-медик на смех поднимет. А здесь… – Он махнул рукой. – Здесь сойдет! Все съедят, не подавятся!

Из лавки высунулся встревоженный приказчик в засаленном жилете, но Барабанов уже шагал дальше, оставляя за собой цепочку следов в весенней грязи и крошки от баранки.

– А результат-то какой! – Он снова остановился, теперь у водосточной трубы, покрытой зеленоватым налетом. – Жандармерия получает повод для репрессий, – принялся было загибать он пальцы, – начальство – для докладов: «Революционная зараза проникла в самое сердце России!» – Он снова перешел на фальшивый баритон, передразнивая воображаемого чиновника. – Государю императору намекают: пора, мол, подкрутить гайки! Студентов приструнить, собрания запретить… – Последняя баранка исчезла в кармане. – А то вон до чего дошло – уже и в глуши убивают! В самом что ни на есть медвежьем углу! Того и гляди революция до коров доберется!

Следы его башмаков на весенней грязи складывались в причудливый зигзаг – будто пьяный писарь расписался на городской мостовой.

* * *

Медицинский институт ютился в старом двухэтажном здании, некогда бывшем купеческим особняком. Барабанов усмехнулся, разглядывая облупившуюся лепнину и потускневшую табличку: надо же, даже в такой глуши завели кафедру судебной медицины! Видимо, столичные веяния добрались и до этого медвежьего угла.

«В морг бы сходить», – по привычке подумал он, но тут же хмыкнул: какой морг, когда и тел-то нет?

Вместо привычного запаха формалина и тлена его встретил тоскливый душок затхлости и нетопленных комнат.

Поднимаясь по скрипучей лестнице, где половицы прогибались под каждым шагом, Нестор размышлял о превратностях судьбы: вот и до этого захолустья добралась наука. Хотя какая тут наука – так, видимость одна. Небось весь штат – один доцент да парочка студентов, и те, верно, больше по трактирам околачиваются, чем за книгами сидят.

На стенах висели пожелтевшие анатомические таблицы, местами порванные и заклеенные бумагой. Под одной из них примостился скелет в студенческой фуражке – видимо, реализуя чье-то представление об учебном юморе. В пустой глазнице торчала потухшая папироса.

«И здесь, – подумал Барабанов, – пытаются изображать столичную жизнь. Как в театре – декорации убогие, актеры из любителей, а претензия на высокое искусство…»

В коридоре института, пропахшем мелом и какой-то химической дрянью, Барабанов едва не сбил с ног сгорбленного служителя с ведром. Тот что-то проворчал себе под нос и заковылял дальше, оставляя за собой влажные следы на потертом паркете. Нестор долго плутал по этажам, разглядывая одинаковые двери и пожелтевшие таблички, пока какой-то встрепанный студент с чернильными пятнами на пальцах не указал ему нужное направление.

«Доцент Коровиков» – гласила начищенная медная табличка, сверкавшая среди облупившейся краски как новенька пуговица на старом сюртуке.

Стук Нестора потонул в грохоте падающих книг и сдавленном «Ох, черт!», будто за дверью рушилась вся библиотека разом. За этим последовал звон металла по полу, какое-то шуршание, и только потом раздалось торопливое: «Да-да, входите!», в котором слышалась плохо скрываемая досада.

Доцент Коровиков, румяный молодой человек в съехавшем набок пенсне, как раз поднимался с колен, собирая рассыпанные по полу препараторские инструменты, поблескивавшие в косых лучах лампы. Его светлые, чуть рыжеватые волосы торчали во все стороны, как у нашкодившего гимназиста, а на белом халате расплывалось свежее чернильное пятно, похожее на диковинную бабочку.

– Прошу прощения за беспорядок! – Он суетливо пытался поправить пенсне и одновременно пригладить непокорные вихры и подтянуть сползающий халат, отчего движения его напоминали танец марионетки в руках неумелого кукловода. – Демонстрировал студентам строение височной кости с утра, и вот…

Он махнул рукой на разбросанные по столу анатомические атласы, где красовались иллюстрации желудочно-кишечного тракта.

– Ничего-ничего, – пробормотал Барабанов, делано невозмутимо разглядывая заставленные банками полки. В одной из них, сквозь мутноватую жидкость, ему почудилось нечто, подозрительно похожее на человеческое ухо, словно прислушивающееся к их разговору.

– А вы, стало быть… – Коровиков прищурился, близоруко всматриваясь в посетителя. – А! Тот самый следователь! Наслышан, наслышан! – Он принялся энергично трясти руку Нестора. – Присаживайтесь! То есть… – Он огляделся. – Погодите, сейчас освобожу стул…

Со стула полетела горка книг, какие-то папки и засушенное нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся лягушкой.

– Чаю? – Коровиков уже гремел колбами на столе. – У меня где-то были баранки… То есть простите, вижу, у вас свои! – весело кивнул на торчащую из кармана Барабанова баранку.

– Я, собственно, по делу… – начал Нестор, но доцент уже увлеченно рылся в ящиках стола.

– Сейчас-сейчас! Вот! – Он торжествующе выудил помятую папку, попутно рассыпав по столу десяток карандашей. – Я как раз готовил отчет… То есть… Где же он…

Коровиков снова нырнул в ящик.

Барабанов терпеливо ждал, разглядывая кабинет. Помимо банок с заспиртованными образцами здесь обнаружилась клетка с чучелом вороны, почему-то украшенным студенческой фуражкой, череп на подставке с воткнутой в глазницу курительной трубкой и засохший букет в колбе Эрленмейера.

– Вот! – Коровиков наконец выудил нужные бумаги с торжеством золотоискателя, нашедшего самородок, но тут же смахнул со стола чернильницу, оставившую на полу синее пятно, похожее на маленькое озеро. – Ох, черт! То есть простите… Но это неважно! Смотрите! – Он водрузил на стол микроскоп с таким энтузиазмом, что череп с трубкой качнулся, словно неодобрительно покачал головой. – Я провел все доступные нам на сегодняшний день исследования. Прежде всего – классическая реакция Тейхмана.

Он снова нырнул в ящики стола, как фокусник, готовящийся достать кролика из шляпы, и принялся рыться в них, попутно выкладывая на столешницу удивительные, но совершенно случайные предметы: еще одну засушенную лягушку, пожелтевшие анатомические атласы, какую-то медную трубку, моток бечевки и даже помятый студенческий конспект.

– Где-то тут были… А, вот! – Он извлек предметное стекло, держа его как драгоценность. – Видите характерную кристаллическую структуру гемина? – В его голосе звучала почти отеческая гордость. – Это однозначно кровь млекопитающего.

– Гваяковую пробу проводили? – поинтересовался Барабанов, разглядывая стекло с видом знатока, оценивающего редкую марку.

– Обязательно! – Коровиков просиял, как гимназист, верно ответивший на вопрос учителя. – И она тоже положительна. Но… – Он замялся, и его энтузиазм угас, как свеча на ветру. – Дальше начинаются сложности.

Он отступил на шаг, давая Барабанову место у микроскопа, но тут же снова придвинулся, нависая над коллегой.

– Видите? Видите эти тельца? Совершенно типичные… То есть… – Он запнулся. – В том-то и проблема, что слишком типичные.

– То есть? – оторвался Барабанов от окуляра.

– А то, что они могут принадлежать и человеку, и собаке. – Коровиков достал платок и промокнул лоб. – Помните, старик Дюлонг уверял, будто можно различить? Как же, как же… – Он невесело усмехнулся. – Три часа промучился, все пытался найти отличия. Васька-служитель уже два раза чай приносил…

Барабанов снова припал к окуляру микроскопа.

– А форма?

– Форма… – Коровиков махнул рукой. – Круглая, без ядра. Как у всех млекопитающих, черт бы их побрал!

Последние слова он произнес с таким отчаянием, словно млекопитающие нарочно сговорились иметь одинаковые кровяные тельца, чтобы досадить исследователям.

За окном громыхнула телега, и стекла в шкафу с препаратами тихонько задребезжали.

– Вот если бы птица… – мечтательно протянул Коровиков. – Или лягушка… У них хоть клетки овальные, с ядрами… А тут…

– То есть определить, человеческая ли это кровь, вы не можете?

Нестор подался вперед, как охотничья собака, почуявшая след.

Доцент снял пенсне и принялся протирать его полой халата, отчего чернильное пятно на нем расползлось еще больше.

– Видите ли… – начал он, близоруко щурясь. – Запах, консистенция – все указывает на человеческую кровь. Характер пятен и степень свертываемости… Это определенно свежая кровь, а не какие-то там заготовки со скотобойни!

– А вы слышали про работы Пауля Уленгута? – с живостью перебил Барабанов. – В Германии. Он разрабатывает метод различения крови животных и человека с помощью сыворотки.

Коровиков рассмеялся, водружая пенсне на место.

– Ах, это! – Он махнул рукой так энергично, что едва не смахнул со стола колбу. – Прожекты, батенька, пока только прожекты! Красиво звучит, но до практического применения…

– А спектральный анализ? – не унимался Барабанов.

– И о нем наслышан. – Доцент снова махнул рукой. – Но и он не даст точного ответа на наш вопрос. Это все равно что пытаться определить возраст дамы по ее перчаткам.

Барабанов удовлетворенно кивнул, мысленно ставя своей версии плюс.

– Но позвольте! – Коровиков вдруг вскочил, опрокинув стул. – Есть же другие факты! Вот, взгляните! – Он метнулся к шкафу и выудил оттуда толстую папку. – Фотокарточки с места происшествия и мои зарисовки.

Он разложил материалы на столе, попутно смахнув несколько карандашей.

– Смотрите: около литра крови, характер разбрызгивания совершенно особый.

Барабанов невольно отметил твердость и точность линий – доцент, видимо, неплохо рисовал. На снимках комната выглядела жутко: кровавые пятна покрывали стены от пола до потолка, на светлых обоях они выделялись особенно отчетливо.

– Смотрите внимательно. – Доцент водил пальцем по фотографии. – Видите эти длинные потеки на стенах? А вот здесь, – он достал лупу, – мелкие капли достигают потолка. Это явное повреждение крупной артерии, скорее всего сонной.

Нестор вздохнул. Его стройная теория об инсценировке явно трещала по швам.

– Может быть… – начал Барабанов, но доцент не дал ему договорить.

– Нет-нет, послушайте! – Коровиков раскраснелся от возбуждения, пенсне его снова съехало. – Вот, взгляните на схему! – Он развернул лист с собственноручным наброском. – Убийца явно перемещал тело, вращал его. Видите эти дуги? – Он обвел пальцем красные линии. – А здесь, – он достал еще один снимок, – классический веерный рисунок. В учебниках такого не найдешь! Здесь работало сердце, живое человеческое сердце, гнавшее кровь под давлением.

Барабанов молчал, глядя на фотографии. Его теория об инсценировке, которой он так гордился, рассыпалась под напором научных фактов. Похоже, злополучных чиновников в самом деле убили.

– А что скажете за знакомство? – вдруг улыбнулся доцент, извлекая из недр шкафа пузатую бутыль. – Чистейший медицинский спирт! Правда, стаканов у меня… – Он огляделся. – А, вот! – И достал две химические колбы. – Знаете, коллега, – продолжил он, разливая спирт, – в нашем деле часто бывает так: чем больше узнаешь, тем меньше уверенности. Вот я могу с точностью сказать, что это кровь млекопитающего. Могу предположить, с большой вероятностью, что человеческая. Но стопроцентной гарантии современная наука дать не может. – Он поднял колбу. – За сотрудничество?

Барабанов с кислой миной кивнул, поднимая свою. В конце концов, даже если теория об инсценировке временно (повторим – временно!) не подтвердилась, день прошел не зря. А доцент, похоже, мог стать полезным союзником в расследовании.

За окном окончательно стемнело. Керосиновая лампа отбрасывала неровный свет, от которого череп на столе, казалось, подмигивал им пустой глазницей, в которой по-прежнему торчала видавшая виды курительная трубка.