Не прошло и двух часов, как дверь кабинета полицмейстера внезапно распахнулась, и Муромцев ворвался внутрь, потрясая тощей пачкой рукописных листов.

– Господа, прошу простить меня за вторжение, но сведения, которые я только что получил, меняют всю картину!

Он шлепнул листы на стол между закусками, тыча пальцем в карандашный набросок, изображающий некоего мужичка в картузе, похожего на мелкого стряпчего.

– Вот он, наш новый потенциальный подозреваемый!

Полицмейстер даже не прикоснулся к порезанному дольками лимону, лежавшему на блюдце, но его лицо все равно исказила кислая мина. Шеф жандармов резко встал из кресла и, массируя виски, отошел к окну; Муромцеву показалось, что он услышал несколько сказанных шепотом бранных слов. Полицмейстер, уже изрядно раскрасневшийся от коньяка, взял рисунок в руки, повертел его так и сяк, бросил обратно на стол и обратился к сыщику задушевным тоном доброго дядюшки:

– Ну что же вы, Роман Мирославович, право слово, ну ведь так хорошо все складывается, и для вас, и для нас. Зачем же это все, ей-богу! Что же нам теперь, все с начала начинать?

– Что вы, вовсе нет, просто еще один подозреваемый в рамках дела, который не должен уйти от правосудия. Согласитесь, будет досадно, если мы отрапортуем об успехе, а преступления вдруг продолжит некий неучтенный нами субъект. Так что все арестованные останутся под стражей, просто еще одно дополнительное задержание, оно многого не изменит, считайте это моей личной просьбой. Так что, вы поможете мне?

Шеф жандармов то ли схватился за сердце, то ли проверил на груди свой призрачный, исчезающий орден, залпом влил в себя остатки коньяка и, потеснив Муромцева, сел за стол.

– Ладно. Кузьма Ильич, видимо, господин столичный сыщик не оставляет нам выбора. Показывайте, что у вас там, что это еще за черт?

Муромцев вкратце пересказал результаты допроса старого колдуна, деликатно умолчав о том, что старик, возможно, не виновен в убийствах, равно как и все его ученики. Полицмейстер кивал, чесал рябую лысину, перелистывая протокол допроса, потом долго изучал рисунок, сделанный полицейским художником, и, наконец, хмыкнул, толкая жандарма локтем.

– Ну морда-то и вправду наша, мордовская, только бороду он выбрил, чтобы на городского побольше смахивать, известное дело. По одежонке судя… Ну, тут нелегко сказать. Уж точно, что он не банкир и не статский советник. Скорее приказчик, помощник какого-то купчишки, а может, даже и сам лавчонку держит…

– А это что?

Жандарм выудил из разбросанных листов карандашный рисунок с подробным изображением пухлого кожаного портфельчика с веревочными завязками вместо замков. С таким мог бы ходить гимназист из небогатой семьи.

– А зачем приказчику или лавочнику с собой такой портфель таскать, да еще набитый такой? Что там у него такого важного, что он с собой его в деревню, на встречу со старым колдуном приволок?

– Может, для солидности с собой таскал, а может, документы какие адвокатские или из нотариальной конторы, которые он никак оставить не мог.

Полицмейстер пожал плечами и передал рисунок Муромцеву. Тот взглянул еще раз, оценив, что портфельчик не из самых дешевых, значит, к содержимому относились бережно, со всем уважением.

– Чтобы выяснить все наверняка, мне потребуется снова допросить всех подозреваемых в свете новых улик, поэтому я прошу…

– Хорошо, хорошо! – замахал на него руками полицмейстер и скривился как от зубной боли. – Они в вашем распоряжении, делайте что хотите!

Остаток вечера и ночь Муромцев провел в холодной допросной комнате. Ученики колдуна, один за одним, выслушивали вопросы, разглядывали рисунок, тыкая в него заскорузлыми крестьянскими пальцами, чесали затылки и покидали комнату, не в силах помочь. Шанюшкин, впервые за много лет пребывая в вынужденной трезвости, впал в прострацию и сотрудничать со следствием отказывался. Сыщик уже отчаялся было добиться чего-либо стоящего от этих смиренных бородатых мужиков, когда один из последних допрашиваемых, рыжий детина по имени Алеха Плитин, сначала долго водил листок бумаги перед лицом, смотрел его на свет, даже нюхал и вдруг уверенно пробасил:

– А то. Конечно, видел его. Это же Коляха!

Муромцев, который едва не задремал во время бесконечных допросов, не сразу понял услышанное, но уже через секунду подпрыгнул на своем стуле, вытаращив покрасневшие от недосыпа глаза.

– Точно он? Не путаешь?

– Точно. Не путаю, – обиделся Алеха. – Перепутаешь такого поди! Как вспомню, как учитель его с занятия выгонял, так до сих пор смех разбирает! Ох и летел он с пригорка кубарем!

– Откуда он?! Кто он?! Стряпчий, приказчик, адвокат?!

Муромцев с трудом удержался, чтобы не схватить Алеху за грудки.

– Да ну, какой там из Коляхи аблакат?.. – засмеялся Плитин. – Рылом не вышел! Хотя важности в нем на целого генерала! Коляха он все по-городскому одевался, бороду брил, пару лет только как сам из села переехал, а гляди ты, уже городским себя считает, с нашими не водится ни с кем, мы для него деревня сиволапая. Хотя сам такой же сиволапый и есть…

– Так чем же он занимается? Работает в городе? – оборвал его сыщик.

– Откуда же я знаю? – пожал плечами Леха. – Знаю только, что лавчонку они с женой держат, торгуют ягодой, вареньями да всякой мармаладой. Через это местные мужики его и знают, кто ягоды собирает. Он в прошлом годе много у наших ягоды скупил, голубики и костяники все больше, а то и совсем что редкое. Давал он, я помню, за короб ягод кругом по рублю, враздробь – с гривной, а на выбор так и с полтиной. А главное – все ему выгода. Хорошую ягоду он по зиме так продавал, а которая мятая да битая, ту на варенья пускал да на мармаладу. Все, что скупал, в город увозил…

– Значит, и лошадь у него есть?

– Ну, лошадь! Не лошадь, а название одно, кляча полудохлая, которую он у жида внаем берет, хотя по его рассказам, так в городе он чуть ли не тройку держит. А у самого сапоги дырявые да без калош. Через это мы и смекнули, что живет-то он победнее многих деревенских. И вот на кой ляд ему этот город сдался, а?

– Подожди-подожди… – Муромцев потер пульсирующие виски. – Ты говоришь, он ягодой торговал, так зачем же он к колдуну вашему в ученики напрашивался? Зачем ему вдруг вся эта наука?

– А, вот тут самое интересное, – понизил голос Алеха. – Я как его первый раз на занятии увидел, так решил было, что он умом тронулся. А потом только присмотрелся и подумал, что, может быть, и тронулся, да только черным ведуном он крепко очень хотел стать. Ходила к нам бабка одна, совсем старая, еле ноги волочила. Учитель наш не привечал ее, потому что знала эта старуха всякие древние шептанья да злодейские всякие сглазы и привороты. А Коляха, наоборот, так и вился вокруг нее. Подпоили мы ее один раз бражкой и давай расспрашивать. Оно понятно, что грех, да уж больно любопытно нам было. Спрашивали все подряд: как солнце погасить, как мор наводить на скотину, как по воздуху летать без крыльев…

– И как же?

– Так, нужно сделать настой волшебный для начала. Нужно набрать ягоды-костяники… – Леха задумался, шевеля губами и загибая пальцы. – Э-э-э-э… Сорок корчаг полных! И держать их сорок дней на солнце, а ночью под лунным светом. И настаивать нужно непременно на безмолвной воде.

– На безмолвной воде? – не понял Муромцев.

– Ну да. Безмолвную воду можно из озера набрать или из пруда, да хоть бы из колодца, главное, чтобы течения никакого не было, чтобы стоячая была вода, – объяснял Плитин как что-то само собой разумеющееся и всем известное. – А еще, когда такую воду набираешь да до дому несешь, нужно молчать молчком. Это обязательно. За то и зовется такая вода безмолвной, сила в ней есть волшебная. Так вот. Когда ягода настоится, надобно перегнать ее в винокуренном кубе, а после смешать с семью корчагами крови… А после этого… Запамятовал. Не обессудь, господин сыщик, много бражки мы тогда выпили. А Коляха почти и не пил, поэтому он верно все запомнил, как летать научиться. Больше всего он хотел. А я запомнил только то, что та бабка про костянику говорила, мол, это ягода мертвецов, мол, у мертвецов в подземном мире глаза такие же красные, как эта ягода.

* * *

Когда рано утром полицмейстер С. Кузьма Ильич Сарайкин открыл дверь своего кабинета, он надеялся найти в нем тишину и отдохновение для распухшей с похмелья головы, однако вместо этого он обнаружил там всклокоченного Муромцева, восседающего за столом, заваленным бумагами.

– Кузьма Ильич, похоже, я нашел недостающего подозреваемого, – вместо приветствия обратился он к полицмейстеру, пытающемуся хоть что-то понять в происходящем. – Но мне понадобится ваша помощь, как старожила и знатока города. Подскажите, нет ли в городе лавки, которая торгует вареньем, мармеладами и свежей ягодой, преимущественно костяникой? Известно, что лавку содержит мордовская семья…

Полицмейстер посмотрел на него долгим бессмысленным взглядом, пытаясь понять, в чем заключается шутка, которую над ним проворачивает столичный гость. Потом высунулся в коридор и громко попросил принести чаю. Уселся в кресло, стараясь не делать резких движений головой, и призадумался.

– Ну-у-у… Ягода – это наше местное достояние, ей кто только в С. не торгует. И сушеной, и моченой, и черникой, и брусникой… А! Постойте! Действительно, есть такая лавчонка! На Введенском. И верно, что держит ее бабенка молодая, мордовка. – Сарайкин мечтательно улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. – Бойко торгует, с огоньком, а сама бабенка аппетитная, фигуристая, есть на что глаз положить, да и не только глаз… Хе-хе! Она торгует, а старик, отец ее, на повозке ездит, ягоды скупает у крестьян и варенье возит. И мамелад варит, да. Вкусный! А вам, собственно, зачем? По вареньицу соскучились?

Муромцев положил перед ним на стол уже порядком истрепанный листок с рисунком полицейского художника.

– Этот?

Полицмейстер несколько секунд посмотрел на портрет и удивленно поднял рыжие брови.

– Да, действительно похож, как же я вчера не догадался! Только тут он без бороды и картуз другой, а так…

– Это убийца! – решительно заявил Муромцев. – И его нужно срочно арестовать!

* * *

Запряженная парой коляска полицейского управления С. остановилась недалеко от въезда во Введенский переулок. И полицмейстер, и шеф жандармов решительно отказались ехать уже на третье задержание кряду, отправив для поддержки столичного сыщика двоих агентов и двух дюжих полицейских. Муромцев расставил их у входа в переулок и осторожно двинулся внутрь.

Лавчонку долго искать не пришлось, духовитый аромат горячего варенья расходился по окрестностям, исходя из-за маленького прилавка в глубине переулка. За прилавком действительно стояла весьма привлекательная пышногрудая мордвинка с очаровательным, слегка вздернутым конопатым носиком. Муромцев внимательно оглядел лавку у вежливо поинтересовался:

– Доброго вам утречка, как идет торговля?

– Не жалуемся, – кокетливо поджала губки бабенка. – Есть варенье, какое душе угодно, есть ягода сушеная, есть с сахаром тертая, мармелада есть…

– А где ваш батюшка? Дома ли он?

– Батюшка? – удивилась красавица. – Коляха, что ли? Так какой мне он батюшка, он мой свекр. Так нет его сейчас, должен вот-вот с закупок вернуться. А вы к нему? Так попробуйте варенье покамест, крыжовенное чудо как хорошо вышло в этот раз. Пробуйте-пробуйте, не стесняйтесь, у нас много… О! А вот и он, легок на помине!

Муромцев медленно обернулся и увидел, как в переулок въезжает повозка, запряженная клячей каурой масти. На козлах сидел крепкий седоватый мужичок неопределяемого возраста. На секунду они с Муромцевым встретились глазами, и оба сразу все поняли. Мужичок резко дернул поводья, и кляча попятилась, отчаянно хрипя, повозка резко развернулась в узком переулке и дала ходу прочь. Муромцев кинулся за ней, на бегу нашаривая в кармане револьвер, бахнул выстрел в воздух. Раздались крики. Полицейские, держась за рукояти шашек, ринулись наперерез повозке, но мужичок с удивительным проворством дернул вожжи и ушел от погони. Колесо в повороте ударилось об камень, повозка подпрыгнула, и корчаги с вареньем полетели на мостовую, разбрызгивая вокруг осколки и кроваво-красный ягодный сок.

Муромцев пробежал еще саженей сто следом за повозкой, когда его нагнала полицейская коляска, и они продолжили преследование. Как агент, управлявший коляской, ни нахлестывал лошадей, но старик со своей клячей удивительным образом всегда оказывался впереди. Он петлял по узеньким улочкам, распугивая кур и гимназистов и уверенно пробиваясь к восточному выезду из города. Несколько раз погоня теряла преследуемого из виду, но всякий раз его удавалось догнать снова.

Наконец старик смог выбраться из лабиринта улочек и рванул на восток по широкому прямому шляху, ведущему из города. Вороная пара полицейских лошадей хрипела и закатывала глаза, но угнаться за старой клячей оказалась неспособна. Коляхина кобыла неслась вперед как заговоренная, словно ей помогали какие-то дьявольские ветра, минута за минутой увеличивая отрыв.

– Так нам не поспеть за ним! Тяжелые больно! – перекрикивая стук копыт, сообщил агент, сидевший на козлах.

– Пусть прыгают, я править буду! – ответил Муромцев, принимая у него вожжи.

Агент посмотрел на него с сомнением, однако сыщик уверенно кивнул и подхлестнул лошадей. Полицейские один за другим спрыгнули в придорожную пыль, и коляска почти что удвоила свой ход. Муромцев сначала увидал клубы пыли, а вскоре и поравнялся с телегой старика. Выждав момент, агент изготовился и одним движением перепрыгнул в кузовок хлипкой повозки. Все вокруг тряслось, пыль застилала глаза, но он сумел удержаться на ногах. Мужик обернулся, потом обернулся вновь, словно не веря своим глазам, закричал что-то, но агент уже обрел равновесие в шаткой телеге и точным резким движением стукнул старика в ухо, опрокинув его навзничь и выбив из повозки.

…Пара вороных хрипела и дергалась в стороне, обезумев от долгой погони. Каурая кляча спокойно стояла рядом, прядая ушами. Муромцев сидел на облучке и курил папиросу, глядя на то, как агент ловко скручивает мужику руки, сидя на нем верхом на обочине дороги. Вдалеке, выходя из пылевой завесы, медленно ковыляли полицейские. Убийца был задержан.