Полицмейстер С., Степан Ильич Сарайкин, сидел, откинувшись в кресле, с выражением полнейшего благодушия на лице. Он даже позволил себе снять фуражку и явить миру веснушчатую плешь, обрамленную седовато-рыжими кудрями. Шеф местных жандармов, в кресле напротив, зажмурив глаз, раскуривал невероятных размеров сигару и одновременно переставлял бокалы на столике.

– Предлагаю незамедлительно повторить! – ежесекундно причмокивая сигарой, сказал жандарм.

– Да уж, да уж, – довольно потер руки Сарайкин. – Уж на что я, как всем известно, бываю скромен, но тут даже я вынужден признать, что мы заслужили некоторый триумф. Это же надо подумать, мы взяли четырнадцать человек, целую банду! И старого колдуна, и этого несчастного Шанюшкина, и всех учеников. Никто не ушел! Все в наличии, и лидер, из русаков, которым манипулировал этот мракобес, глава сектантов, и сами сектанты, которые, будучи одурманенными наркотическим зельем, похищали и убивали чиновников, есть даже части тел несчастных убиенных, которые были найдены в древних склепах, где камлали еретики. Весь набор! Уж на что я не люблю загадывать, а все-таки скажу, что, видать, пришла нам пора сверлить дырки под ордена! Что скажете, Семен Фомич, дадут нам таки «Анну» или ограничатся «Станиславом»?

– Может, что и «Анну» дадут, всяко хорошо. – Кудашкин выпустил огромное облако дыма и принялся, скрипя, вывинчивать пробку из графина с коньяком. – Мне больше всего в этой истории отрадно то, что нам удалось натянуть нос этому фигляру Валуа, или как его там. Какой у нас с ним счет? Мы, значит, взяли целую банду, четырнадцать человек, а у него что в активе? Этот бедолага Барабанов, которому, скажу по секрету, до сих пор толком не придумали, какое обвинение предъявить?! Ха! – Пробка наконец вышла из горлышка, издав громкий «чпок», и Кудашкин наполнил бокалы коньяком чуть ли не до половины. – А вы, Роман Мирославович, по-прежнему не хотите составить нам компанию? Бросьте вы, ей-богу, выпейте с нами! Без вас и ваших агентов мы бы, признаться, не справились!

Муромцев сидел за столом, напротив пустующего кресла полицмейстера, и перелистывал тома с протоколами недавних допросов задержанных членов секты. Мысли роились в его голове, никак не складываясь в общую картину. Он, казалось, пропустил мимо ушей радушное приглашение шефа жандармов и вместо ответа спросил, словно продолжая прерванный разговор:

– А где остальные тела? Никто из задержанных не выдал, что они с ними сделали.

– Остальные тела? – Жандарм поставил поднятый было бокал обратно на столик и озадаченно почесал свой выдающийся нос. – Да это, в сущности, вопрос вторичный…

– А может, эти нехристи их сожрали? С них станется! – недовольно перебил его Сарайкин. – Или сожгли на тайном капище. Или в болоте утопили. Вы не переживайте, все узнается в свое время.

– Допустим, – нахмурился сыщик, постукивая карандашом по столу. – Но все равно, главный вопрос остается без ответа. Почему они выбрали своими жертвами именно чиновников? Вряд ли это потому, что они Бакунина начитались, да из них половина и читать-то не умеет.

– Ну они же баламутили мужичье, этот Шанюшкин рассказывал им басни про то, что русские мордву насильно покрестили и от языческих обычаев отвратить хотели, про Терюшевское восстание им наплел наверняка, против державы подбивал, – нетерпеливо объяснил полицмейстер. – А чиновник – это символ Державы Российской и веры православной как есть.

– Ну а как же тогда объяснить… – Муромцев отбросил карандаш и, заложив руки в карманы, прошелся по кабинету, глядя себе на ботинки. – Что среди убитых были мусульмане и даже та же мордва? Нет-нет, не подходит…

– Ну значит, это была казнь предателей или что-то вроде того! Ну что вы, ей-богу, Роман Мирославович! – не выдержал Кудашкин. Он залпом выпил бокал коньяку, закашлялся и продолжил стесненным голосом: – Я вас решительно перестаю понимать! Вы же сами предложили эту версию, про сектантов, засылали к ним агента, даже участвовали в задержании! В итоге все концы идеально сошлись, так чем же вы теперь недовольны?

– К сожалению, ничего не сошлось, а только стало еще запутанней, – обронил Муромцев, задумчиво разглядывая провинциальную обстановку кабинета. – Я заново перечитал протоколы допросов, и действительно, не могу с вами не согласится, есть все основания подозревать этих несчастных крестьян. Ни у одного из них нет никакого вменяемого алиби, если можно вообще говорить об алиби человека, который живет лесом и рекой и проводит иногда недели вне дома. Да, нами найдены фрагменты тел, и нападение на жандармов никуда не денешь… Но на самом деле это все не дает мне никакой уверенности в их вине. Ведь ни один из них ни в чем не сознался! Они дружно отрицают и убийства, и похищения, утверждают, что у колдуна обучались исключительно вещам прикладным: знахарству, приворотам, поиску пропавших людей и скота и прочей безобидной чепухе, которая так важна для этих дремучих людей. Так что железных доказательств у нас нет, и без их признаний мы дело не закроем.

Жандарм и полицмейстер переглянулись и обменялись понимающими улыбками. Кудашкин подошел к столичному сыщику, приобнял его за плечи, насколько позволил рост, и усадил в кресло. Сарайкин, не обращая внимания на возражения, сунул ему в руки бокал спиртного, чокнулся и, заглядывая Муромцеву в глаза, задушевно сказал:

– Роман Мирославович, голубчик, если вам так необходимо чистосердечное признание от этих деревенских иродов, то, уверяю вас, не пройдет и трех дней, как вы его получите. Дело будет закрыто, вы вернетесь в Петербург, мы получим высочайшую благодарность, а Валуа получит пинок под зад. Я все верно говорю, Семен Фомич?

– Совершенно верно, Степан Ильич, это мои орлы еще даже толком за дело не брались, – мечтательно прищурился жандарм. – Да через три дня в холодной они не то что признание, покаянное письмо напишут на имя Государя, а если нужно будет, то напишут в стихах, не извольте беспокоиться!

– Мы же вам не враги, – ворковал полицмейстер, доливая коньяк в бокал. – Мы же все хотим, чтобы все разрешилось побыстрее и чтобы никто не переживал. Вот вы, Роман Мирославович, чего вы хотите? Что сделать, чтобы душа ваша успокоилась?

Муромцев поглядел ему в глаза и твердо ответил:

– Вызовите мне в допросного старого колдуна. Хочу поговорить с ним наедине.

* * *

Колдун сидел ровно на неудобном жестком стуле в допросной комнате и с вежливым любопытством разглядывал вошедшего. Муромцев отметил про себя, что время, проведенное в холодной одиночной камере, нисколько не повредило старику. Напротив, он выглядел помолодевшим, волосы и борода были аккуратно расчесаны, кожа была бледной, как у мраморных статуй, а глаза излучали благость и спокойствие. Ни дать ни взять святой старец со старой иконы. Да, такого никакие орлы из жандармского отделения не сломают.

Муромцев, как опытный сыщик, не испытывал никакого ужаса перед пытками и давно смирился с ними как с неизбежной частью работы, но метод этот не уважал. Пытки могли помочь, когда нужно было пустить пыль начальству в глаза или уйти от ответственности, а в делах серьезных они только мешали и могли сделать достижение истины вовсе невозможным. Поэтому и нужно было поторапливаться, пока местные ретивые дуболомы не натворили дел.

– Меня зовут Роман Мирославович Муромцев. Я прибыл из Петербурга, чтобы расследовать исчезновения и убийства чиновников из С., – начал сыщик официальным тоном. – Наверное, вы уже догадались, что основными подозреваемыми по этому делу являетесь вы и ваши ученики. Слишком уж много совпадений…

– Да-да, я сразу догадался, еще когда этот ваш к нам в деревню пришел, – неожиданно улыбнулся колдун.

– Этот? – не понял сыщик. – Какой еще «этот»?

– Ну этот, не пойми, то ли поп, то ли спиритист какой. Странный он, конечно. Но глаз-то у него открыт, и светится и зрит глубоко, и дарами он владеет, и слышать умеет – и человека, и мать сыру землю. А если повнимательнее на него посмотреть, то можно разглядеть, что крылья у него есть, ши-ро-о-окие. С такими крыльями можно высоко в верхний мир подняться или глубоко в нижний мир опуститься, смотря что ищет человек. А этот точно искал чего-то, да сам не знал, чего искал. Он и сам небось не видел, а я сразу разобрал, что делом правильным он занят. И ты ему в этом деле помогай. Надобно найти этих душегубцев, и хорошо, что вы в поисках своих к свету идете.

Старик вдруг тяжело закашлялся, сотрясаясь всем телом. Муромцев глядел на него, не понимая: то ли старик и вправду сошел с ума от своих зелий и мухоморов, то ли просто издевается над ним? А может, он и вправду может видеть то, что другие не видят? Но тем не менее он должен его спросить про…

– Про руки и ноги отрезанные, что в наших священных склепах нашли? – Колдун усмехнулся, когда лицо Муромцева вытянулось от удивления. – Это колдовство черное и кровавое, не наше это колдовство. Убийца недаром их подкинул, с умыслом. Так что и я вам в поисках буду рад помочь. Вы ведь, поди, уже сами смекнули, что дело это не наших рук, не моих и не пьянчужки Женьки Шанюшкина, и уж тем более не моих учеников. Ученики мои люди мягкие и добрые, иначе я бы их в учение ни за что бы не взял. Никого страшнее лисицы они в жизни не убивали.

– Ну, жандармам, участвовавшим в задержании, так вовсе не показалось.

– Покуролесили немного. Хе-хе! Так на то оно и испытание было; пока это испытание не пройдешь, настоящим колдуном тебе никогда не стать. Когда настой колдовской пьешь, многие тайны жизни тебе открываются. Слышишь, как сок внутри деревьев течет, как кровь бежит по жилам, как боги на небесах между собой переговариваются, как слепые черви копошатся под землей, как вода из многих родников в могучий поток собирается, как зеленая трава пробивается из черной земли. Все это колдуну знать нужно. А без этого он не колдун, а докторишка городской, от которого толку чуть.

– Ладно, ладно, – нетерпеливо перебил его Муромцев. – Это все очень интересно, но вы поймите, на вас и ваших учеников упали очень серьезные обвинения. Пока что все ниточки ведут к только к вам. Чиновники вас обижали, и с христианской церковью у вас противостояние, и кровь, как говорят, вы используете в ритуальных целях, чтобы летать научиться…

Плечи колдуна задергались, неведомая сила изогнула его тщедушное тело, и он громко захохотал, откинувшись на стуле.

– Хо-хо-хо, хе-хе-хе! У тебя, сыщик, уж голова седая, а все в детские сказки веришь! Это только в книжках колдуны летают по небу, а богатыри их за бороду держат, в жизни такого не бывает. Мы – ведуны, летаем не телом, а разумом. Дух летает, а тело на земле остается.

– Хм. И что же, никто ни разу не пытался? Может быть, кто-то из учеников?

– Нет, мои ученики никогда. Хотя… – Старик внезапно помрачнел. – Действительно, был случай пару лет назад. Пришел ко мне один мужичок, вот как ты, такие же вопросы задавал, летать хотел научиться. Я ему все тоже самое объяснял, что настоящий колдун в этом мире летать не может. Да и зачем? Не нужно это, баловство одно. Колдун – он когда отвар пьет или священный дым воскуривает, он словно в иной мир проваливается. Там духи предков ему помогают, птицы и звери человеческими голосами говорят. Может колдун на самый верх подняться, где великие герои на облаках восседают, а может и свалиться в самый низ, в мир подземный, где души предателей и убийц находятся или злые духи и демоны. Оттуда можно и не выбраться, если силы достаточной нет. А по-настоящему сильным колдунам этого всего уже не нужно, ни отваров, ни курений. У них в голове словно дверца находится. Раз! И ты в том мире. Раз! И обратно в этом. Я так уже с трудом могу, а вот учитель мой мог еще как…

– Да Бог с ним, с вашим учителем! – оборвал его сыщик. – Кто? Кто спрашивал у вас про полеты? Что за мужичок?

– Да мужичок как мужичок. Не из нашей деревни, из дальней какой-то, – невозмутимо ответил колдун. – Уж и забыл я, как его звали. Из деревни он был из дальней, а из какой, тоже не упомню. Только приходил он поначалу к Женьке Шанюшкину, но брагу с ним не пил, песни не горланил, только сидел и на меня все зыркал. Видать, кто-то рассказал ему, что, мол, я учеников ищу. Сильный мужичок был, с великим даром. Только и дури у него много было, а послушания мало. Весь он злобой так и ярился. Из таких хорошие колдуны не получаются. Так вот ответил он мне верно на все вопросы испытания, хлебнул зелья, и тут-то сила его страшная и открылась. Ребятки мои, ученики, когда испытание зельем проходят, они все превращаются, кто в ворону, кто в рыбу, кто в лису или даже в волка бывает. – Увидев скептическое выражение на лице сыщика, старик поспешил объяснить: – Но это же, вы понимаете, все не на самом деле. Это я вам объясняю, чтобы вы меня за психического не приняли. Они в ином мире преображаются и сами себя такими видят, и я их тоже такими могу увидеть. Вот ваш этот… Он так в ворона превратился. Стало быть, мудрость в нем есть. А мужичок тот стал змеем-аспидом клыкастым, точь-в-точь как на иконах ваших рисуют: на башке вихор, как у бесов, изо рта пламень, клыки, когти, хвост. А в когтях он словно людей терзаемых держит, и кровь из них льется!

– И что?!

– Как что? Выгнал я его взашей со двора и сказал, чтобы больше он ко мне на версту не приближался. И дело с концом.

– И как, как найти этого мужичка?! – Муромцев подался вперед, хищно, как борзая, почуявшая добычу. – Имя, приметы?! Может, хоть название деревни вспомните?

– Я у своих учеников паспорта не спрашиваю, – обиженно возразил колдун. Он весь как-то осунулся, словно воспоминания утомили его, вытянули из него жизнь. – Мне их имена и прозвища без надобности. Я старый уже, болею. Помирать мне скоро. Я хочу свое мастерство, дар бесценный, другим передать, пока еще не поздно. Мало нас осталось, да и было немного. А ежели я буду у каждого спрашивать, кто, да откуда, да из какой деревни? Да как по батюшке кличут? Нет, так никого не выучишь. Мы же не в городской гимназии и не в полиции.

Старик снова согнулся в долгом приступе кашля, и когда он снова поднял голову, Муромцев заметил сгустки крови на его белой бороде. Сыщик, содрогнувшись, протянул старику свой платок и, пока тот утирался, попросил его еще раз с надеждой:

– Вы все же постарайтесь что-нибудь вспомнить об этом мужичке, много жизней от этого могут зависеть.

– Так, а я о чем говорю? – ослабевшим вдруг голосом проговорил колдун. – Запомнил я его. Сколько странных ко мне не приходило, а его запомнил. И вот почему запомнил – вроде он и наш деревенский был. Мордвин, из мокши. А одет по-городскому. И еще… В руках у него портфельчик был, небольшой такой.