Горы Края Света, седьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за десять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Хотя отряду Таквала удавалось держаться вне досягаемости преследующих их льуку, однако совершенно стряхнуть с хвоста погоню не получалось. В какую бы укромную долину ни забились беглецы или какое бы неожиданное направление они ни избрали, самое большее через несколько дней льуку вновь возникали на горизонте.

Как бы Таквал ни старался сохранить внешнюю уверенность, но при каждой неудавшейся попытке оторваться от погони он выглядел все более и более встревоженным.

Однажды вечером, когда лагерь пробудился к исходу дня – они шли ночью и спали днем, чтобы их труднее было заметить, – Таквал обнаружил, что двое выставленных в дозор воинов-агонов исчезли. Однако при этом никаких следов борьбы или признаков появления хищников не было.

Он вздохнул. Очевидно, эти двое утратили наконец веру и сбежали тайком, пока остальные спали. Учитывая, что число оставшихся с Таквалом мятежников, как дара, так и агонов, теперь не превышало двадцати человек, это был сокрушительный удар.

– Неужели они всерьез думают, что сумеют раствориться на степных просторах, примкнуть к какому-нибудь племени льуку или агонов и прожить без забот остаток жизни? – негодовал Таквал, не обращаясь ни к кому конкретно и словно бы говоря сам с собой. – Теперь люди в каждом клане будут смотреть в оба. Ведь за пойманного беглеца из долины Кири они смогут получить щедрую награду от Кудьу.

Никто не ответил. Все понимали, что Таквал произнес этот монолог в качестве предупреждения.

Тэра поманила мужа и предложила ему прогуляться за пределы лагеря.

– Напрасно ты ведешь себя так, – сказала она тихо.

После разговора, состоявшегося в тот дождливый день с Торьо, Тэра начала понемногу приходить в себя. Хотя это была уже не прежняя уверенная и решительная предводительница из долины Кири, она вновь обсуждала дела с Таквалом и прочими, время от времени выдвигая различные предложения. Силы буквально с каждым днем возвращались к ней, и теперь принцесса принимала активное участие в охоте, ставила палатки, заботилась об Алкире и даже просила мужа научить ее управлять гаринафином – хотя прежде никогда не выказывала к этому ни малейшего интереса.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты пэкьу, – пояснила Тэра. – Пусть наше предприятие и выглядит безнадежным, но мы пока еще не проиграли. Только когда ты перестанешь убеждать людей и начнешь прибегать к угрозам, они окончательно утратят веру в тебя.

Таквал воззрился на супругу. Маска решительного и сильного вождя, которую он носил не один месяц, мгновенно спала, открыв лицо усталого и испуганного человека.

– Но что мы можем сделать, имея только одного гаринафина и меньше двух десятков людей, многие из которых даже не воины? – прошептал он едва слышно.

– Не знаю, – ответила Тэра. – Но позволь напомнить тебе, что Тенрьо Роатан был некогда беглым заложником, располагавшим одним-единственным гаринафином, а мой отец начинал восстание с шайкой преступников и дезертиров, числом примерно равной нашему отряду. И еще мне вспоминается один отважный принц агонов, который не побоялся спрыгнуть с города-корабля в бескрайнее море – один, вооруженный только надеждой, что сумеет найти способ освободить свой народ.

Таквал обнял Тэру и крепко поцеловал.

– Дыхание мое, зеркало моей души, – проговорил он, оторвавшись наконец от ее губ. – Мне так не хватало тебя все это время.

– Прости, что покидала тебя, – отозвалась Тэра со слезами на глазах. – Пусть Кунило-тика и Джиан-тика сгинули, но красота мира остается. Мы не позволим буре заставить нас забыть, что есть радуга.

– Теперь, когда ты снова со мной, я чувствую себя сильным, как Афир.

Когда они возвращались в лагерь, Тэра прошептала сама себе:

– Всегда есть второй акт. Всегда.

Прислушавшись к совету супруги, Таквал отказался от угроз. Вместо этого он побуждал воинов-агонов постоянно упражняться и тренироваться, строя планы, как добыть еще гаринафинов, если им повезет наткнуться в предгорьях на нескольких охотников-льуку. Тэра тем временем подбадривала Типо То, Сами и других членов общины из числа дара, напоминая, что у них еще есть шанс отомстить за друзей и любимых и выполнить задачу, которую возложили на них на родине.

Как-то раз Таквал, отправившийся в разведывательный полет, вернулся в лагерь неожиданно рано. За Алкиром, его скакуном, тянулся другой гаринафин, тяжело раненный, так что он едва мог держаться в воздухе. Наездником был не кто иной, как Аратен, один из агонских танов из долины Кири, который прежде считался погибшим вместе с прочими. Вместе с ним летели еще шестеро других воинов-агонов, все уже не первой молодости и раненные во время нападения льуку.

Вновь прибывшие представляли собой печальное зрелище: изможденные, покрытые шрамами, полученными не только в бою с врагом, но и позже, когда им приходилось бороться со стихией. Глаза у всех глубоко запали, как если бы им пришлось повидать ужасы, выходившие за пределы сил простых смертных.

Тэра была поражена:

– Но как им удалось выжить? Где ты их нашел?

– Все вопросы потом, – заявил Таквал мягко, но решительно. – У нас еще будет время поговорить.

Без промедления пробудились к жизни вентилируемые огневые ямы. Основанные на традиционной агонской конструкции, в которую Сами внесла усовершенствования: они почти не давали дыма, сводя риск обнаружения беглецов к минимуму. Искупавшись в горячей воде, вновь обретенные товарищи воспрянули духом и с жадностью поглотили предложенное Таквалом и Тэрой угощение из жареного мяса под ягодным соусом.

– Вы представить себе не можете, как же мы рады вас видеть, – промолвила Тэра, когда Аратен и остальные утолили голод.

– Думаю, что можем, принцесса, – ответил Аратен, и его исхудавшее и покрытое шрамами лицо расплылось в довольной улыбке. – Столь многие наши соплеменники погибли, и я даже не берусь сказать, сколько раз меня одолевали сомнения в том, что я когда-либо вновь увижу вас и пэкьу. Но потом я решительно отбрасывал подобные мысли.

Тэра заметила: Аратен подчеркнул, что искал ее и Таквала, при этом упомянув ее первой. Эта мелочь тронула принцессу почти до слез.

– Агонский воин никогда не сдается, – продолжил тан. – И боги сочли возможным вознаградить мою веру, вотан. – Аратен с трудом встал, слегка покачиваясь, и отсалютовал Таквалу, подняв обе руки и скрестив их в запястьях. Потом повернулся к Тэре. – Вотан, – повторил он и отвесил ей поклон по обычаю Дара.

После недавнего бегства дозорных твердость непреклонного Аратена, который никогда не проявлял к ней уважения в долине Кири (и который, что уж скрывать, никогда ей самой не нравился), потрясла Тэру. Рубцы на теле и на лице тана свидетельствовали об ужасных муках, каковые ему пришлось претерпеть, пока он бежал от льуку и искал дорогу сюда.

– У меня на родине, – произнесла Тэра, чей голос готов был вот-вот сорваться, – есть поговорка: «Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой». Лошадь, – пояснила она, – это такой наземный гаринафин, очень маленький. Так вот, только по прошествии времени мы узнаём настоящий характер наших товарищей. Мне жаль, что в прошлом мы с тобой не были близкими друзьями.

Аратен тоже был тронут, и среди всех присутствующих не нашлось никого, чьи глаза остались бы сухими.

Таквал предпринимал все более продолжительные разведывательные вылазки на Алкире. Поскольку теперь к их лагерю присоединились раненый гаринафин и не оправившиеся пока бойцы, стало еще важнее вовремя обнаружить приближение льуку.

Ни один преследователь льуку не был замечен поблизости всю следующую неделю: то был самый продолжительный отрезок времени, который беглецы смогли провести на одном месте. Все объясняли это по-разному. Одни приписывали передышку уединенности долины, в которой оказались: видимо, поисковые отряды льуку не заметили их и ушли дальше на север, ускоряясь с каждым днем. Другие полагали, что пэкьу льуку после столь долгой и бесплодной погони наконец сдался и решил оставить их в покое.

Таквал сказал Тэре, что, возможно, тут сыграл свою роль побег Аратена. Опасаясь, что еще больше порабощенных агонов могут последовать примеру Аратена, Кудьу, вероятно, решил отозвать погоню, сосредоточив воинов и пленных в Татене, чтобы укрепить свои позиции. Тэра, признаться, довольно скептически относилась к подобным доводам, однако в душе надеялась, что муж прав.

Так или иначе, передышка радовала, поскольку давала раненым возможность поправиться.

Новые члены отряда поведали о своих приключениях.

По словам Аратена, большинство пленников из Кири отослали в Татен, но некоторых агонов, сопротивлявшихся слишком яростно и сдавшихся только по причине ран, оставили в долине, поскольку им требовалось время, чтобы окрепнуть. Там же Кудьу оставил и раненых льуку, а сам бросился в погоню за Таквалом и Тэрой. Вольу, ненавистный предатель, уехал задолго до того, как Аратен и другие поправились и смогли ему отомстить…

– Постой! – вскричала Тэра, которую, как и всех прочих из отряда Таквала, последняя фраза Аратена повергла в недоумение. – Ты говоришь, что наш дядя предатель?

Вот так подлый умысел Вольу и вышел на свет. Долго потом соплеменники топали ногами и проклинали его имя. Вновь потекли горькие слезы. Мысль, что столько людей погибло по вине одного-единственного труса, была нестерпимой.

Адьулек опустилась перед Тэрой на одно колено:

– Принцесса, прости, что была несправедлива к тебе. Не ты причина нашей неудачи. Я не всегда соглашалась с твоими решениями, но мне не следовало позволять нашим разногласиям затуманивать мой ум. Нет прощения моей позорной ошибке.

Другие агоны последовали ее примеру.

Но Тэра сидела как завороженная. Это открытие не притупило в ней чувства вины. Быть может, даже, напротив, обострило его.

Ведь именно по ее настоянию Таквал много лет назад пощадил дядю. Она верила, что Вольу можно перетянуть на свою сторону или, по крайней мере, контролировать; что заручиться его помощью всяко лучше, чем снова проливать кровь. Но ей не удалось заглянуть вглубь души Вольу, а потому смерть всех тех, кто погиб в долине Кири, определенно была на ее совести.

«Мой отец предал Гегемона на берегу реки Лиру, зная, что, оставив его в живых, обречет на смерть еще больше народу. Оказавшись перед таким же выбором, я предпочла милосердие и совершила роковую ошибку. Не слишком ли я слаба, чтобы принимать суровые решения?»

Аратен между тем продолжал свой рассказ. Он поведал, как тайком обходил лагерь, выясняя, кто из пленников по-прежнему предан делу пэкьу. Это было нелегко, потому что после бегства юных пэкьу-тааса охрану оставшихся пленников удвоили…

– ЧТО?! – снова перебила его потрясенная Тэра.

Тут выяснилось, что однажды ночью сопровождавшие детей стражники напились, оставив в карауле Тоофа и Радию. Радзутана, Сатаари и дети каким-то образом сумели освободиться, одолели Тоофа и Радию и сбежали на гаринафинах в дебри. Когда протрезвевшие караульные добрались пешком по Кровавой реке до лагеря льуку и доложили о бегстве пленников Кудьу, тот сразу догадался, что это дело рук Тоофа и Радии. Их лишили всех званий, сделали рабами и отправили в Татен, – по словам пэкьу, «смерть для этих двух предателей была бы слишком легкой карой».

Отряд возликовал, услышав от Аратена, что, вопреки всем усилиям Кудьу, детей, Сатаари и Радзутану так и не нашли. Украденных ими гаринафинов позднее разыскали в сотне миль от того места, где произошел побег. Хотя некоторые думали, что беглецы умерли зимой от голода и лишений, большинство верило, что им каким-то образом удалось найти укромное место и спастись.

– Лично я убежден, что они живы, – заявил Таквалу и Тэре Годзофин. – Мой Налу хороший охотник, а Сатаари и Радзутана, пусть и не воины, оба весьма умны и находчивы. Наверняка боги присматривают за ними!

Таквал и Тэра обнялись и залились слезами радости. Если прежде Тэра успела проникнуться к Аратену симпатией, то после этого второго открытия сердце ее наполнилось горячей благодарностью к несгибаемому воину. Да и все остальные тоже заметно приободрились.

Когда прилив радости немного схлынул, Тэра снова призадумалась. Теперь, когда преданность Тоофа и Радии получила подтверждение, их поступки стали видеться в ином свете. Следуя безжалостной тактике степняков и оставив ребятишек позади, чтобы отвлечь Кудьу, эти двое спасли не только самих детей, но также Таквала и Тэру.

После нескольких месяцев изнурительных переходов и отчаянных перелетов через горы принцесса вынуждена была признать, что, тащи они за собой детей, избежать пленения для всего отряда стало бы гораздо более сложной, а то и вовсе невыполнимой задачей. И без того трудно было уходить от погони льуку, имея на руках так много пожилых людей и всего лишь одного способного летать гаринафина. Навьючить на него еще и беспомощных ребятишек означало подписать приговор всем.

Решение было трудным, но Тооф и Радия приняли его мгновенно, подвергая риску и свою жизнь, и свою честь. Более разительный контраст, чем между их целеустремленностью и ее бесполезными метаниями, сложно было представить. И сейчас душу Тэры раздирали самые противоречивые чувства: вина, восхищение, угрызения совести и благодарность. Она поклялась спасти двух этих друзей (ставших истинными агонами, хотя в жилах их и текла кровь льуку) и как можно скорее разыскать детей… Вот только как это сделать?

Надо же, как все повернулось. Вольу, которого Тэра считала преданным и верным сторонником, оказался виновником их несчастий. Тооф и Радия, которых она заклеймила как изменников, на деле стали настоящими спасителями не только детей, но и единственного уцелевшего отряда мятежников. Существует ли предмет более сложный и загадочный, чем человеческое сердце? И как отличить сердце чистое и верное от коварного, насквозь пропитанного ложью?

– Воистину ты принес нам добрые новости, – обратился Таквал к Аратену. – Но ты до сих пор еще не объяснил, как вам самим удалось вырваться из лап льуку.

И Аратен поведал следующее. Всю зиму он и другие раненые пленники-агоны оправлялись от ран на руинах уничтоженного поселения в долине Кири. С течением времени стражники из числа льуку ослабили бдительность. И однажды ночью – это было, когда уже пришла весна, – Аратен и отряд преданных Таквалу воинов одолели охрану, захватили гаринафина и направились на север, на поиски пропавшего пэкьу.

Аратен и его товарищи избегали внимания преследователей, выдавая себя за танто-льу-наро, этих степных бродяг, не принадлежавших ни к одному из племен, не соблюдавших традиций ни льуку, ни агонов и давших обет не участвовать в войнах. Танто-льу-наро почитали бога врачевателей Торьояну Целительные Руки и отвергали любое насилие – другим именем их бога было Торьояна Миролюбивый. Хотя все степняки одинаково презирали этих изгоев, но и вреда они им тоже не причиняли, опасаясь возмездия со стороны могущественного божества. Поскольку танто-льу-наро кормились отбросами и подаянием, Аратен и его люди имели возможность беспрепятственно собирать сведения о Кудьу Роатане, его планах и политических маневрах.

– Кудьу созвал в Татен самых умелых шаманов и самых умных рабов из числа дара, – сказал Аратен.

– Зачем? – спросила Тэра.

– Вольу Арагоз сообщил ему, что в окружающей Дара Стене Бурь вскоре снова откроется временный проход. Кудьу собирает всех, кто обладает знаниями, дабы проследить за рассуждениями Луана Цзиа и шаг за шагом повторить его путь. Он намерен рассчитать точное время, дабы послать к берегам Дара новый флот для вторжения на Острова.

И вновь Тэра ощутила укол совести, поймав себя на мысли, что и это тоже в значительной степени ее вина. Хотя она тщательно хранила секрет о новом открытии Стены Бурь, Вольу, с которым они обсуждали перспективы нападения на Татен, наверняка предположил, что образование нового прохода в ближайшее время возможно.

Получается, что ее раз за разом оставляли в дураках.

Тэра призадумалась. Вывести формулу, по которой можно рассчитать даты, когда в Стене Бурь вновь откроется проход, было делом таким же сложным, как предсказывать солнечные и лунные затмения. Это стало венцом долгой карьеры великого Луана Цзиаджи, блестящего математика и изобретателя. Даже одаренной Дзоми Кидосу пришлось опираться на оставленные Луаном ключи и приложить массу усилий, чтобы самой воспроизвести его расчеты. Так неужели льуку, не имеющие, в отличие от жителей Дара, вековых традиций учености и культуры, сумеют решить эту проблему? На первый взгляд подобная идея казалась нелепой.

Но не потому ли Тэра допустила прежде так много ошибок, что неверно оценивала тех, с кем имеет дело? Вольу и Кудьу, Тоофа и Радию… Список получался длинным.

– Идет молва, что дела в Татене продвигаются неплохо, – продолжал Аратен. – Группа ученых уже сумела определить период следующего открытия Стены Бурь с точностью до года.

– Не знаешь ли ты, о каком именно годе идет речь? – с тяжелым сердцем осведомилась принцесса. Она уже дорого заплатила за свое высокомерие и не намерена была повторять прошлые ошибки.

Смерть берет верх только тогда, когда мы перестаем учиться.

Аратен покачал головой:

– До меня доходили лишь слухи, никаких подробностей мне не известно.

– Как только ты достаточно окрепнешь, тебе следует вернуться в степь и разузнать больше, – решила Тэра.

«Ах, пожалуйста, только бы это не оказалось правдой!» – молилась она. Ведь при таком раскладе у нее не было ни малейшей возможности помешать отправке нового флота вторжения. Если Кудьу удастся правильно рассчитать момент открытия очередного прохода в Стене Бурь, ее путешествие в Укьу-Гондэ и жертвы, принесенные столь многими дара и агонами, будут напрасными.

Разумеется, Аратен не горел желанием возвращаться в степь, где вероятность быть опознанным людьми Кудьу возрастала после каждой встречи с очередным племенем. Но Таквал поддержал жену, зная, сколь тяжкий груз лежит у нее на сердце. Ведь сам союз между агонами и дара был задуман, дабы предотвратить новое вторжение льуку на Острова; Тэра никогда не простит себе, если не сумеет выполнить эту важнейшую миссию.

Так или иначе, несколько дней спустя Аратен заявил, что готов, и ушел обратно в степь – один, не взяв с собой ни гаринафина, ни кого-либо из товарищей.

Тэра тем временем продолжала брать уроки верховой езды. Теперь, когда у них имелось два боевых скакуна, представлялось особенно важным, чтобы каждый член отряда умел управлять гаринафином. Мало ли как повернется дело, следует быть готовыми ко всему.

Таквал лично учил жену. Она выказала себя способной ученицей и спустя пару недель уже могла достаточно уверенно управлять Га-алом, старым гаринафином, которого привел Аратен (сам Таквал при этом сидел позади нее в седле). Га-ала явно воспитывали в традициях льуку: те через страх и наказания прививали крылатым скакунам полную покорность человеку, так, чтобы звери не были привязаны к кому-либо одному, но подчинялись любому наезднику. Теперь, став слишком старым для участия в боевых действиях, Га-ал исполнял обязанности вьючного животного, обеспечивая перевозку людей и грузов; а через год-другой ему предстояло отправиться на убой. Поскольку льуку охраняли престарелого гаринафина не слишком тщательно, Аратен сумел украсть его. Га-ал оказался не просто послушным, но одновременно пугливым и робким. Всякий раз, когда кто-то подходил к его голове, он дергался, как если бы боялся наказания. Жалея бедное забитое создание, Тэра заботилась о гаринафине и врачевала его раны, так что между нею и Га-алом начал потихоньку возникать мост доверия.

Удержаться на гаринафине было самой простой задачей. Пока Тэра не просила Га-ала исполнить в воздухе какой-нибудь трюк, к чему сам пожилой зверь совершенно не стремился, он двигался в горизонтальном полете на удивление ровно. А вот освоить систему команд, отдаваемых через сжатие коленей, удары пятками, поглаживание по шее или голосом (посредством прикладываемого к позвоночнику рупора) оказалось не менее сложно, чем выучить новый язык.

Всадники на быстро летящих гаринафинах были практически глухими. Рев ветра, поднимаемого взмахами крыльев, а также шум проносящегося мимо воздуха почти исключали для наездников возможность переговариваться между собой, не говоря уже про общение со скакуном. Для решения этой проблемы степные народы использовали трубу из кости гаринафина: узкий конец устройства прижимали к последнему позвонку у основания шеи животного, а всадник отдавал через раструб простые команды.

Команда «са-са», к примеру, означала, что гаринафин должен исполнить быстрый разворот в воздухе с целью проверить, не висит ли на хвосте противник. В свою очередь, команда «руга-то» была для скакуна приказом броситься на ближайшего врага и искупать его в пламени. «Пэте-пэте» предписывала повторить предыдущий маневр, а «та-сли» служила сигналом, что гаринафин должен как можно резче перевернуться в воздухе: этот приказ обычно отдавался, когда наезднику требовалось сбросить врагов, которые вздумали идти на абордаж. Команда «тек» чаще всего применялась во время патрулирования, призывая крылатого зверя быть настороже, тогда как приказ «те-воте», пожалуй, использовался реже прочих. Он означал, что скакун должен пустить в ход когти и зубы – то была тактика последнего шанса, когда у гаринафина иссякало огненное дыхание. Тэре предстояло освоить целую систему голосовых команд, которая дополнялась определенными жестами, закрепленными для основных маневров.

Признаться, поначалу все это показалось принцессе довольно сомнительным.

– Я и сама-то себя не слышу, а как до него докричаться? – спросила она у Таквала.

Ей пришлось отклониться назад и, повернув голову, орать почти прямо в ухо мужу, чтобы тот услышал вопрос.

– Он слышит через кости! – прокричал в ответ Таквал. – Ты просто попробуй! Труба работает!

Не веря в это до конца, Тэра снова повернулась, приложила узкий конец рупора к основанию толстой, как бревно, шеи крылатого зверя и проговорила в раструб:

– Са-са.

Гаринафин покорно развернулся, описав крутой вираж с резким креном, после чего лег на прежний курс и полетел дальше.

Тэру поразило, что животное не только слышит ее через позвоночник, но и прекрасно все понимает. Она не раз слышала прежде, что гаринафины необычайно умны, но одно дело – отвлеченно знать и совсем другое – почувствовать, как гора мышц и сухожилий повинуется твоим командам.

Потренировавшись еще с неделю, принцесса сказала мужу, что хочет отправиться в полет одна.

– Ты уверена, что уже готова? – засомневался Таквал. – Все-таки для тебя это абсолютно новое занятие…

– Мне по силам справиться самой, – непреклонно заявила Тэра.

– Ладно, – сдался муж, – но не забывай держаться пониже, чтобы тебя не увидели издалека, и не покидай долину. Если заметишь что-либо подозрительное, немедленно возвращайся.

Тэра взлетела с первыми проблесками рассвета. Ощущение свободы парения в воздухе будоражило кровь. Лететь верхом на гаринафине было совсем не то, что путешествовать на воздушном судне. Корабль, сооруженный по образу и подобию сокола-мингена, несмотря на пернатые весла и расширяющиеся мешки с подъемным газом, в конечном счете был все-таки машиной, а не живым существом. Человек, который летит на воздушном корабле, представляет собой праздного пассажира, не более того.

Управление же гаринафином, напротив, требовало со стороны Тэры непосредственного участия и постоянного взаимодействия: происходящее напоминало совместный танец всадника и скакуна. Ей приходилось смещать центр тяжести, когда зверь поворачивался, сохраняя равновесие, сжимать и сгибать ноги, чтобы усидеть в седле, соразмерять дыхание с работой легких животного. Надо было синхронизировать движения с партнером-скакуном, чувствовать бедрами тепло гаринафиньего тела, вибрировать в такт дрожи массивной туши – все это делало ощущения органичными, как если бы она и сама превратилась в иное существо.

Обретя уверенность, Тэра поупражнялась в пикировании, наборе высоты, крутых и плавных поворотах, самых простых оборонительных маневрах и даже сымитировала несколько атак. Ледяной ветер кусал кожу, вопреки теплу утреннего летнего солнца, встающего над долиной, и заставил ее по достоинству оценить одежду из толстых шкур, столь любимую льуку.

Пролетав так половину утра, Тэра, вполне довольная своими успехами, надумала устроить передышку и перекусить. Для посадки она выбрала широкий каменистый уступ на середине склона крутой горы. Хотя утесы внизу и наверху густо поросли зеленью, каменная платформа была совершенно голой, напоминая рукотворное сооружение. Принцесса сочла ее удобным насестом, где можно перевести дух, поскольку еще не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы принимать пищу верхом на летящем гаринафине.

Но Га-ал, едва приземлившись, насторожился и недовольно взвизгнул, явно выражая желание немедленно взлететь снова.

– Погоди, милый! – со смехом сказала ему Тэра. Чтобы успокоить гаринафина, она ласково, но твердо погладила его сбоку по шее, как это ей показывал Таквал. – Ты, может, и полон сил и задора, но мне требуется немного отдохнуть и подкрепиться.

Однако всегда послушный зверь на этот раз отказывался подчиняться. Он фыркал и недовольно мычал, переступал с ноги на ногу, мешая Тэре спуститься с его спины. В конце концов принцессе не осталось иного выбора, кроме как как прибегнуть к рупору.

– Киру-киру! – произнесла она строгим тоном, требуя подчинения.

Га-ал неохотно наклонил шею и изогнулся так, чтобы наездница могла без труда спешиться. Вопреки недовольству гаринафина, Тэра нашла уступ вполне приятным местом для отдыха. Широколиственные лианы, свисающие с уходящего вверх склона, обеспечивали обилие тени, а с выступающей вперед платформы открывался вид на часть долины внизу и на горы на противоположной стороне. Теперь, когда ей более не приходилось, предельно сосредоточившись, прилагать усилия, дабы удержаться на парящей в воздухе массивной туше, Тэра могла со спокойным сердцем насладиться величественной красотой долины, окинув ту праздным взглядом.

Окольцовывающие долину горы были острыми и крутыми, похожими на острия мечей, а пики их поутру отбрасывали густые тени. У иных гор верхушки были словно срезаны, и получалась плоская платформа, поросшая травой и цветами, напоминавшая причудливую инкрустацию, которой оружейники в Дара украшают свои изделия. Валуны, обточенные ветром так, что получились какие-то странные фантастические фигуры, высились на уступах, а дно долины было скрыто туманом. Все здесь выглядело первозданным, неизведанным, не тронутым рукой человека, ибо обитатели степи, в отличие от беглецов, которыми руководило отчаяние, сторонились этих священных гор.

Тэра знала, что после нескольких месяцев странствия на север они вошли теперь в предгорья одного из отрогов Края Света, который агоны именовали Нога, а льуку – Крыло. Если взобраться на каменную стену на этой стороне долины, то откроется вид на высокие горы на востоке: хребет исполинского воображаемого гаринафина, образующий границу царства богов. Эти увенчанные снежными шапками пики, теряющиеся в облаках, словно вонзенные в небесный свод копья, принадлежали к высочайшим вершинам во всем Укьу-Гондэ, а точнее сказать, во всем известном мире.

Принцесса с опаской уселась на край уступа, свесив ноги, достала кожаный мешочек с вяленым мясом и сочными свежими ягодами и принялась за еду.

Наслаждаясь трапезой, она невольно задумалась о разнице между ландшафтами Дара и Укьу-Гондэ.

В Дара преобладало море. По сравнению с этим бескрайним жидким зеркалом, голубым и сверкающим, все прочее на Островах казалось миниатюрным, хрупким, утонченным и напоминало логограммы, вырезанные Творцом на воске при помощи писчего ножа из слоновой кости. Величавые утесы, омываемые волнами, образовывали семантические корни; застывшая лава, выглаженная танцующими дождями и поющим ветром, служила модификатором мотива; озера, обрамленные молчаливыми ледниками и наполненные прозрачными чернилами из извилистых рек, были модуляционными символами; а над всем этим царила какофония фонетических адаптеров: стук капель весеннего ливня, чириканье летом птиц в пестром оперении, шорох багряных осенних листьев, прыжки удирающего зимой зайца, скрипы и стоны снастей рангоута и такелажа на кораблях, звон и звяканье монет купцов, шорох перелистываемых учеными страниц и разворачиваемых ими свитков, песни и молитвы монахов и монахинь в пропитанном благовониями храме, поразительное разнообразие местных говоров на рынках и площадях, в ресторанчиках, чайных домах и лекционных залах, в деревушках и во дворцах…

Дара представлял собой красочную книгу из множества логограмм, а люди, населяющие его, были писцами, которые читали, писали, переписывали, редактировали, исправляли, подправляли, компилировали, перестраивали и шлифовали текст. Ландшафт этой страны похож на сливовый сад или возделанное поле, по которому боги в обличье людей, но только в масштабе героев, прохаживались важно, словно садовники и земледельцы, частенько вмешиваясь в дела подопечных – как ради них самих, так и для своей собственной забавы.

В Укьу-Гондэ же, по контрасту, главенствующей чертой местности была голая степь, и изваявший ее Скульптор орудовал топором огромным, как падающая звезда, и грубым, словно вой жутковолка. Озера здесь были широки, как моря; реки непостоянны и непредсказуемы, словно сердце юной девы; горы высечены из первозданного хаоса с небрежностью, оставившей зазубренные шрамы. Бескрайние дебри напоминали огромную плотную шкуру, натянутую на скелет вселенной. И буквально все на этой шкуре – племена людей, стада коров и туров, отары овец и муфлонов, стаи жутковолков и других хищников, подстерегающие добычу тигры и летящие в небе гаринафины, чахлые заросли кустарника, колючих кактусов и островки травы – колыхалось и вибрировало, словно пригоршни цветного песка, брошенного шаманом, который исполняет повествовательный танец. Ну а местные боги, существа далекие и аморфные, бесстрастно наблюдали со стороны за этой картиной, считая ниже своего достоинства прикасаться к ней.

Все в Укьу-Гондэ было чрезмерно большим, просто огромным, имеющим невероятный размах. Даже высочайшие вершины Дара не могли сравниться с безымянными пиками Крыла-Ноги, не говоря уже о величественном становом хребте гор Края Света. Даже глубочайший каньон Дара, думала Тэра, покажется всего лишь оврагом по сравнению с этой долиной, такой широкой и просторной, что ее даже на гаринафине облететь непросто. А ведь они за время пути миновали сотни подобных долин. Целые острова из архипелага Дара могли бы поместиться внутри Чаши Алуро или моря Слез, а еще говорят, что на севере, на Пастбище Нальуфин, громоздятся тысячи тысяч льдин, каждая величиной с гору. Пыльные бури, которые в степи не редкость, способны целиком накрыть область размером с Арулуги или Руи, поглотив целое королевство одним божественным выдохом.

«Как мне понять эту землю, такую не похожую на страну, в которой я родилась и выросла? Как понять ее богов, столь отличных от богов моего детства? Как научиться ходить ее загадочными тропами, совсем не такими, как у моего народа?

Как там выразилась та загадочная дама, которая, судя по всему, была богиней? „Если вам не нравятся истории, которые вам рассказывают, наполните свое сердце новыми историями. Если вам не нравится пьеса, которую вам дали, пропишите для себя новые роли“. Я живу здесь. Чтобы начать второй акт, следует закончить первый, поставить жирную точку».

Продолжая любоваться долиной, этим настоящим чудом природы, Тэра мысленно перенеслась в тот далекий день, когда сидела на другой горе, созерцая раскинувшийся у своих ног мир, рядом с той, которую любила.

Далеко ли путь лежит их, приведет куда? И какие повидают страны, берега, Прежде чем на дно осядут и дадут росток И над тихими волнами вновь взойдет цветок?

– Ах, Дзоми, моя бдительная слабость, – прошептала она, а потом возвела глаза к солнцу и взмолилась, чтобы эта золотая сфера, такая же вездесущая, как луна, согласилась передать послание ее возлюбленной. Она теперь мать двоих сыновей, она жена другого, ее опутывают многие привязанности и нити любви, но связь, объединяющая их с Дзоми, по прошествии времени не ослабла. Тэра надеялась, что ее далекая подруга тоже смотрит сейчас на солнце и способна уловить ее мысли.

«О чем думаешь ты? Чем занята? Помогаешь ли Фиро стать лучшим императором? Нашли ли вы, моя мать, брат и весь народ Дара, способ разгромить захватчиков-льуку или хотя бы сдержать их натиск? Удалось ли вам…»

Внезапно принцесса вынырнула из раздумий. Га-ал громко мычал и вопросительно смотрел на нее. Обратив лишенные зрачков глаза на тыльную сторону утеса, он вдруг враждебно фыркнул.

– Что случилось, Га-ал?

Гаринафин тряхнул головой и принялся пятиться от скалы, пока не оказался на самом краю выступа. Он стал поворачивать над Тэрой свою длинную шею и остановился, когда та вместе с головой указала на долину, словно очень большой и длинный палец.

– Знаю, что тебе не терпится снова полетать, – рявкнула Тэра, раздосадованная столь несвоевременным вмешательством крылатого скакуна. – Но я хочу еще немного побыть здесь одна, ладно?

Га-ал фыркнул, с мольбой глядя на нее.

Тэру разбирал смех. Но в то же время она начинала злиться на этого упрямого зверя, пусть даже и обладающего незаурядным умом.

– Я так давно не чувствовала себя самой собой. За последнее время столько всего… случилось.

Так приятно было говорить с Га-алом: ведь гаринафин не мог осудить принцессу или усомниться в ее словах, использовать откровенность Тэры ей во вред или плести против нее интриги. Теперь она понимала Тоофа, который говорил, что предпочитает общество гаринафинов, а не людей.

Поняв, что Тэра обращается к нему, Га-ал наклонил массивную голову и озадаченно посмотрел на женщину. Потом нетерпеливо поскреб грунт лапой, словно цыпленок, откапывающий червяка.

– Я пыталась сделать как лучше, стараясь в равной степени для агонов и дара, но, увы, ничего не вышло. И сдается мне, проблема в том, что я не научилась на самом деле думать так, как того хочет от меня эта страна. Мне нужно стать не принцессой Дара, а настоящей агонянкой. Как степи Укьу-Гондэ отличаются от моих родных островов, точно так же боги и легенды у нас тоже разные, и мне следует проникнуться духом этой земли. И пока я не начну учиться, в самом деле учиться…

В этот миг Тэра заметила, как шея Га-ала напряглась. Странное чувство овладело ею. Вернее, не совсем так: казалось, это произошло не только с нею, но и с целым миром вокруг. Он вдруг стал ни с того ни с сего молчаливым и тихим, и принцессу окутала некая мистическая сила.

Ощущение это, насквозь пропитанное какой-то невыразимой чистотой и неосязаемой ясностью, трудно было описать словами. Однако оно было знакомо Тэре, поскольку прежде та уже переживала его дважды: в первый раз – на озере Тутутика, во время беседы с загадочной дамой, рассказавшей ей притчу о семенах лотоса и сердцевине пустоты; а во второй – когда она встретилась во дворце в Пане с безымянным мастером, который играл на моафье и указал ей на сходство между звуком и светом.

А сейчас Тэре казалось, будто ее баюкают на ладони у великана – нет, скорее, даже поместили в ухо этого великана. Принцессу обволакивала некая могущественная, внушающая благоговение субстанция, которая внимательно слушала ее. Вероятно, то же самое чувствует новорожденный младенец, когда его прикладывают к материнской груди: полное умиротворение, основанный на доверии покой, безграничную любовь и защищенность от любых бурь.

Тэра позволила себе полностью отдаться этому ощущению. После долгих терзаний и сомнений, после рвущей сердце горечи утраты она жаждала, чтобы кто-то искренне внимал ей, услышал голос ее сердца, пока она берет робкую ноту. Таквал и Торьо старались как могли и подошли достаточно близко, но никто пока еще не смог услышать голос ее сердца так, как этого хотелось бы ей самой. Никто в целом свете, за исключением разве что Дзоми.

Окружающий мир померк в ее сознании, Тэра желала лишь одного – погрузиться в это всепоглощающее море любви, качаться на волнах вечности, где тебя всегда слушают и слышат.

Увы, какие-то звуки постоянно отвлекали внимание, как если бы назойливые мелкие рыбешки больно щипали ее во время плавания по спокойному морю. Она нырнула поглубже, туда, где ее не могли достать.

Га-ал прыгнул через площадку и приземлился, размахивая когтями.

«…как если бы заметил некую угрозу», – краешком сознания отметила принцесса.

Но движения гаринафина казались Тэре какими-то ненастоящими, словно в театре теней. Реальность была океаном непостижимого. Принцесса погрузилась в него настолько глубоко, что ноги ее коснулись дна, и теперь оказалась посреди обширной равнины под бескрайним небом, а вокруг росли кустарники с кривыми ветками и матовыми листьями, поникшими, словно люди при встрече с божеством. Сверкающие молнии перечеркивали небо, по степи танцевали высоченные смерчи. Каждый столб был воистину громадным, занимая все пространство от земли до облаков.

Танцующие вихри как будто образовывали различные фигуры: то были титаны, сражающиеся на арене величиной с целый мир. Эпохи человечества сменяли друг друга. Тэра видела, как зарождаются и умирают целые поколения. Одни создания выглядели словно птицы, другие – как рыбы, иные напоминали узловатые кактусы, безмолвно растущие среди пустыни. Она видела, как племена возрождаются из пепла и останков разрушенных миров. Наблюдала за тем, как люди возводят сооружения, способные соперничать с величием богов, только ради того, чтобы их уничтожили не знающие жалости и сострадания чудовища. Она видела рай на земле, а затем обрушивающийся с небес ад. Видела, как выходят на сцену агоны и льуку, кочуя по степи со стадами коров и овец, как взлетают они на спинах гаринафинов, чтобы сразиться с богами и людьми, не страшась возможных последствий.

Га-ал снова отпрыгнул к краю уступа, скуля от страха.

«…как если бы проиграл некую схватку».

Но все это было не важно. Пребывая в объятиях некоей высшей силы, Тэра продолжала наблюдать за происходящим из безопасного места и в свете божественного огня зачарованно смотрела на величайший во вселенной рассказ-танец. Она рыдала, когда негодяи торжествовали во тьме; ликовала, когда герои побеждали благодаря смекалке и силе; она обнаруживала в этих историях нити, объединяющие их с легендами Дара, находила исконную правду, содержащуюся во всех мифах, которые пережили века. А еще принцесса улавливала отличия, делающие истории уникальными для выражения самого духа степняков, присущими только этой земле с ее флорой и фауной, суровым климатом, словно вырубленными топором горами, людьми и богами.

Тэра была уверена: сейчас она испытывает именно то, что имеют в виду шаманы, рассказывая, как божественный дух снисходил на древних воинов. Ее тело не принадлежало больше ни ей самой, ни этому миру, и все происходящее на этом каменном уступе – что бы там ни происходило – не имело никакого отношения к ее сущности, ее душе.

Она чувствовала себя бессмертной.

Га-ал снова прыгнул, прямо через голову женщины, и Тэра инстинктивно пригнулась. А потом обернулась, чтобы посмотреть, в чем дело.

Между танцующими вихрями к ней грациозно пробиралось некое гигантское существо наподобие кошки, из челюстей которого торчали острые клыки. Тварь была размером по меньшей мере со слона с острова Экофи. Похожая на пещеру пасть разверзлась, когда зверь зарычал, однако при этом не раздалось ни звука.

Этот хищник был здесь абсолютно неуместен, словно актер, который внезапно появился перед экраном в театре теней, разрушив иллюзию.

Тэра совсем не испытывала страха. Если саблезубый тигр намерен растерзать ее на куски, она обретет свободу и не будет больше прикована к этому подлунному миру.

Спускаясь и махая в воздухе крыльями, чтобы сохранить равновесие, Га-ал попытался атаковать тигра левой ногой. Саблезубый зверь отмахнулся от гаринафина могучей лапой, выдвинув когти. Га-ал взвизгнул и отчаянно забил крыльями, дабы податься назад.

Принцессе хотелось сказать им обоим, чтобы прекратили. Здесь не место для насилия и борьбы. Здесь, в этом мире чистой любви. Ей хотелось, чтобы оба зверя почувствовали то, что чувствует она сама. Ну почему это для них недоступно?

Га-ал бился в воздухе, тесное пространство уступа затрудняло взлет. Он обогнул площадку с внешней стороны и снова накинулся на тигра, на этот раз с тыла. Саблезубому гиганту не осталось иного выбора, кроме как припасть к земле и перекатиться на другое место. Тигр отвернулся от Тэры и обратился к гаринафину, тихо рыча. Га-ал изогнул длинную шею, чтобы убрать подальше голову, как если бы его противник разбрызгивал невидимый яд.

Сцена в виде бескрайней степи и танцующие торнадо мигом исчезли, и Тэра охнула, как будто ее грубо вырвали из теплого пруда и швырнули в безжалостный холод этого мира. Звуки и цвета реальности потоком обрушились на ее сознание. Она стала отползать на четвереньках назад, забыв про обрыв у себя за спиной, желая лишь убраться подальше от этого зверя.

Саблезубый тигр резко повернул голову и встретился с принцессой взглядом. А потом открыл пасть и снова тихо зарычал.

Божественное присутствие вновь снизошло на Тэру, и она оставила все попытки сбежать. Ее снова поместили в ухо великана, она оказалась среди теплого всепоглощающего моря, в божественной степи с вечно танцующими смерчами.

«Беспокоиться совершенно не о чем».

Она улыбнулся приближающемуся тигру и поманила его к себе.

И тут огромная тень нависла над принцессой. Тэра подняла глаза. Крылья гаринафина заслонили на миг солнце, когда зверь и всадник стали падать на нее с высоты.