На-Тион, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Она устало шла по узким улочкам древней столицы Тиро, вымощенным плашками из сандалового дерева, которые были уложены на гладко отполированные пластины вулканической лавы. Взглянув на чумазое лицо и поношенную заплатанную одежду, любой прохожий принял бы эту молодую женщину за нищенку. Но ее манера держаться, твердый взгляд, прямая осанка и походка, легкая, как дуновение ветерка, но при этом стремительная, словно падающий метеорит, говорили о внутренней силе и незаурядном чувстве собственного достоинства, о благородстве характера, столь же очевидном, как блеск жемчужины.

И потому воры не трогали ее, гордые ученые с мечами молча уступали дорогу, а толпа расступалась при приближении этой молодой дамы, хотя заинтригованные зеваки долго еще потом провожали ее глазами.

Женщина остановилась перед усыпальницей короля Джидзу у самых городских стен. Ее возвели в том месте, где этот благородный правитель добровольно сжег себя, спасая свой народ.

Усыпальница была построена в форме простой рыбачьей хижины, большой пузырящийся фонтан перед ней питался из природного источника. Паломники тянулись сюда неиссякаемым потоком, чтобы помолиться духу доброго государя и оставить крохотную фигурку из глины, вылепленную по подобию короля. Эти примитивные статуэтки выстроились по краю фонтана подобно целой армии миниатюрных Джидзу, ожидающих, когда придет их время шагнуть в море вечности.

Считалось, что фигурки повторяют мольбы и просьбы паломников, умножая тем самым их звучание в ушах богов. В отличие от золотых и нефритовых изваяний богов, которые изготавливали мастера-скульпторы в больших храмах, эти скромные дары были делом рук безыскусных крестьян и рыбаков и продавались на базарчиках возле святилища за пару медяков. Даже безродные и убогие могли, прибегнув к их помощи, поведать о своих надеждах и страхах королю Джидзу, любившему своих подданных и бывшему некогда таким же бедняком, как и они сами. Добрый правитель замолвит за них словечко перед далекими богами. Он, не в пример великим властителям Дара, никогда не бывает глух к чаяниям простого люда.

Женщина смотрела на паломников, на глиняные статуэтки, на журчащий фонтан и надеялась увидеть какой-нибудь знак свыше, получить наставление, уловить намек, куда ей следует идти.

«Он любил историю, любил рассказы о героях. Ты тоже герой, – обратилась она к Джидзу. – Ведомо ли тебе, где он сейчас? – Нет ответа. – Так где же он, где?»

Все было точно так же, как перед тем у храма Фитовэо, возле нависающей над ней громадной статуи бога с лицом, почти неразличимым в густом облаке курений. Повелитель Фитовэо был слеп, но мог видеть, и она ожидала встретить в нем лучшего проводника, чем большинство прочих богов. Но увы, ни Фитовэо, ни король Джидзу не дали ей никакой подсказки.

Она никогда не была особенно религиозной, и тишина во время молитв казалась ей гнетущей, удушающей. Так или иначе, в последнее время все ее мольбы, похоже, попадали в глухие уши. Боги как будто покинули Дара, бросив людей на произвол судьбы.

Женщина устало вслушивалась в гомон разговоров вокруг.

– Точу ножи! Паяю чайники и кастрюли! Умею все!

– Предскажу будущее! Расшифрую судьбу по логограммам вашего имени…

– Вы слыхали? Император одержал великую победу в битве возле острова Полумесяца. Льуку сдадутся со дня на день!

– Так быстро? А я-то надеялся, что война будет тянуться несколько лет… Почему? Да просто я вложил в дело три сотни серебряных монет, рассчитывая разбогатеть на подрядах на железную руду и сухожилия…

– Следуйте по тропе Руфидзо! В полдень монахи будут возле Восточных ворот, чтобы собирать подаяния. Приходите заранее, дабы первыми получить их благословение…

– Я же советовал тебе подождать, разве нет? Чего уж теперь говорить! Лучше смирись с потерями и вложи деньги в сорго. Говорят, на Руи и на Дасу голод. Бьюсь об заклад, что как только эти острова освободят, премьер-министр начнет большие закупки зерна…

Молодая женщина нахмурилась, но выговаривать болтунам не стала. Она достаточно часто покидала дом и видела мир, чтобы стать снисходительной к человеческим слабостям. Всегда найдутся те, кто будет наживаться на смерти и несчастье, и грехи корыстных торговцев еще не самые страшные. Подобно ей, эти люди не в силах изменить ход войны и могут только преследовать ту цель, которую считают достойной. Так же, как и она сама.

«По крайней мере, с Фиро вроде бы все в хорошо, и это немного утешает. Он знает, кто он такой. А вот знаю ли это я?»

Одинокий дикий гусь пролетел над головой, направляясь на юго-запад. Послышалось печальное гоготание, едва донесшееся до женщины, прежде чем птица исчезла.

Словно бы уловив что-то в воздухе, она повернулась в ту сторону, куда полетел гусь, и вышла из святилища.

Пока в море к северу от Большого острова бушевала война, а обитатели Руи и Дасу оказались ввергнуты в пучину новых бедствий, остальной Дара в основном жил так же, как и прежде. Купцы и чиновники закатывали пышные банкеты в «Великолепной вазе»; пиратские корабли, нагруженные загадочными товарами со складов клана Хуто, бороздили темные волны; в театрах и домах индиго ставились пьесы; сказители развлекали благодарных слушателей в чайных домах; монахи и монахини стучались в двери богачей, прося подаяния; ученые стремились расшифровать заветы древних мудрецов ано и тайны вселенной.

Справедливо это было или нет? Следовало ли считать признаком золотого века или же, напротив, свидетельством упадка то обстоятельство, что нация может по-прежнему жить в достатке и процветании, что, пока иные сыновья и дочери Дара погибают в сражениях у дальних берегов, остальные граждане преспокойно наслаждаются роскошью, говорят о любви, сочиняют стихи, придумывают хитроумные схемы и строят планы, как разбогатеть, играя свои роли в великом представлении, которое называется цивилизацией?

На этот вопрос не было ответа даже у мудрецов ано и богов.

Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

За час до рассвета брат Тасэ-Теки встал вместе с остальными послушниками.

Дел было много. Послушникам полагалось подмести двор, стереть пыль с реликвий, статуй и инструментов, применявшихся во время молитвы, отполировать изваяние Руфидзо Исцелителя, натаскать воды из источника, наполнив бочки, и приготовить завтрак для старшей братии.

Сегодня Тасэ-Теки исполнял обязанности по кухне. В меню значились жареные «Овечьи хвосты». Пока другой послушник готовил соус из растений, срезанных в храмовом саду и выдержанных в настое из ферментированных бобов, Тасэ-Теки, закатав рукава рясы, месил и раскатывал тесто. Чтобы накормить сотни монахов и монахинь, теста требовалось много, и вскоре лицо и тело юноши покрылись тонкой пленкой пота. Работа приносила Тасэ-Теки удовольствие, успокаивала его.

Когда тесто было готово, два молодых монаха стали делать из него толстые колбаски, которые они нарезали на овальные ломтики и раскатывали в плоские лепешки, а затем окунали в емкость с семенами кунжута и хлопьями из сушеных обезьяньих ягод, стараясь равномерно обвалять их в смеси с обеих сторон.

На плите стояла наготове большая кастрюля с кипящим маслом. Монахи погружали туда выпечку бережно, как если бы отпускали в пруд белорыбицу. Вскоре золотисто-коричневые лепешки уже лениво плавали в масле в обрамлении аппетитных хрустящих плавничков. Большими палочками для еды Тасэ-Теки и его товарищ выуживали готовое угощение, теперь пышное и нежное, как те самые овечьи хвостики, в честь которых и было названо блюдо, и выкладывали его на полку для просушки.

Вся пища в храме готовилась без использования продуктов, подразумевающих убийство или пролитие крови. Кое-кто из старших монахов и монахинь даже исключал из рациона яйца – из опасения, что яйцо может оказаться оплодотворенным. Но следование заветам Руфидзо Исцелителя вовсе не означало, что еда должна быть пресной, – напротив, Тасэ-Теки полагал, что прежде ему нечасто приходилось вкушать столь аппетитные блюда.

Однако юношу радовал не столько вкус приготовляемой еды, сколько сама работа на кухне: это напоминало ему про «Великолепную вазу», и иногда он напевал песенку, которую выучил в бытность там помощником, гадая, чем сейчас занимаются Мати, Лодан и госпожа-хозяйка Васу.

И еще он постоянно думал о Фаре.

Лишь после завтрака и уборки его день начинался по-настоящему. Сначала Тасэ-Теки отправлялся в зал для наставлений, где он и другие послушники часами молились и медитировали под руководством старшей монахини, которая рассказывала о деяниях Руфидзо Исцелителя и истолковывала их духовный смысл.

Некоторые из историй и таинств казались знакомыми. Молодой человек припоминал схожие сюжеты и метафоры из другой жизни, когда сам он был еще ребенком в темном чреве города-корабля, а его няньки-кулеки, вместо того чтобы петь воспитаннику колыбельные, рассказывали ему на ночь запретные легенды про Торьояну Миролюбивого.

Если хорошенько подумать, то в этом не было ничего удивительного. В конечном счете они с матерью, будучи всего лишь смертными, пересекли океан по пути в новую землю, так почему боги не могли проделывать тот же путь в незапамятные времена? Стремление к миру является всеобщим, думалось юноше, и присуще богам не меньше, чем людям.

Наконец-то он обрел место, которое мог называть своим домом, хотя и вошел в него не под своими прежними именами.

По окончании утренних занятий пришла пора отправляться в «Снежное перо». Тасэ-Теки уселся за рабочий стол и издал радостный возглас, рассмотрев лежащий перед ним древний манускрипт.

После месяцев учебы под руководством других братьев и сестер из «Снежного пера» ему наконец-то доверили настоящую большую работу – отреставрировать книгу, включающую сборник эпиграмм Ра Оджи и истории о нем.

Будучи уже в преклонном возрасте, Юшин Пидаджи, биограф и ученик Ра Оджи, вернулся в горы Римы, чтобы готовить там чай из росы, беседовать с обезьянами и волками, а также писать великий труд – сводить воедино коллекцию эпиграмм своего учителя и историй о нем. Получившаяся в результате книга стала впоследствии основой для целой философской школы.

Рукопись Пидаджи была написана уникальным стилем, выдававшим его неординарный характер. Новаторские логограммы, изобретенные для выражения новых идей, можно было расшифровать только благодаря контексту, а сложные традиционные логограммы заместили простые, избранные автором за их фонетическую ценность (по сути, это было своего рода письмо посредством уплотнения). Кроме того, здесь присутствовали необычные стихотворные формы, не следующие ни одному из известных канонов, а также семантические корни и модификаторы мотива, абстрагированные до сокращений, которые можно вырезать в несколько движений. Ну и вдобавок Юшин Пидаджи избегал привычных острых углов и ровных краев, стремясь адаптировать движения ножа к естественному поведению затвердевающего воска.

Создавалось впечатление, что мысли великого философа текут слишком быстро для размягчающей жаровни и писчего ножа, а письмо его подобно току весеннего ветра или бегу воды после летнего ливня. Витиеватый, общепринятый канцелярский шрифт, столь превозносимый моралистами, не сочетался с его непокорным, мятежным умом, свысока взиравшим на любую иерархию и внешние приличия, а потому Юшин Пидаджи изобрел свой собственный, так называемый ливневый шрифт.

Некоторые полагают, что в ливневом шрифте угадываются корни букв алфавита зиндари, изобретенного позже, чтобы перелагать на письмо современный язык.

После смерти автора книга Юшина Пидаджи, скопированная или пересказываемая по памяти его учениками, распространилась по Дара вместе с философской школой поточников. Сохранение трудов Пидаджи, учитывая незнакомый большинству учеников шрифт, представляло по сравнению с трудами других классиков ано даже еще большую сложность. Уцелевшие отрывки из его работ были короче, с них делали меньше копий.

Огорченно вздохнув, Тасэ-Теки соскреб остатки воска: его последняя попытка сымитировать почерк древнего писца оказалась столь же неудачной, как и все предыдущие.

Каллиграфия всегда была его слабым местом. Не то чтобы он изучал ее недостаточно прилежно, не понимая всей важности этого искусства: мастер Надзу Тей поведала ученику множество историй о том, как о писателях судят по их почерку, так же как об актерах – по их внешности. Больше того, для человека, истинно культурного и эрудированного, каллиграфия представляет способ объединить форму и содержание, смысл и послание – читатель познает дух автора по пропорциям логограмм в рукописи, по остроте углов, прямоте краев и гладкости изгибов. Царящая в голове суматоха порождает неуверенную руку.

Но юный Кинри – теперь это имя уже казалось брату Тасэ-Теки таким же странным, как если бы летняя трава пыталась припомнить свое существование в форме зимнего червя, – никак не мог запастись достаточным терпением, чтобы в точности воспроизвести вырезанные наставницей модели логограмм. Какой смысл практиковаться в каллиграфии, если мастер Тей и так поймет (не без труда, правда), что именно он хотел выразить? Куда сильнее Кинри привлекали истории про удивительную силу Маты Цзинду и величественные города королей Тиро, с их блеском, одновременно манившим и пугавшим его: он обожал слушать про танцоров с мечами, про ведущих беседы поэтов и философов, про ветряные мельницы, похожие на гигантов с руками-крыльями.

По сравнению со всем этим упражнения в каллиграфии казались занятием скучным, однообразным и механическим. Дабы писать как нужно, каждую логограмму следовало вырезать ножом при помощи строгой последовательности взмахов. К примеру, чтобы сформировать логограмму «король», писец должен был накапать блок из воска и придать ему кубическую форму с пятью надрезами, воплощавшими представления моралистов: спереди, сзади, слева, справа и наверху («во-первых, следует поклониться сидящему перед тобой суверену; во-вторых, выразить почтение предкам, стоящим у тебя за спиной; в-третьих, воздать дань уважения твоей семье, что стоит слева и всегда готова утешить тебя и прийти на помощь; в-четвертых, почтить друзей, сражающихся по правую руку от тебя; и, наконец, вознести хвалу небесам, дабы боги благословили твои праведные деяния»). Далее предписывалось разрезать обращенную к читателю сторону воскового куба на четыре параллельных слоя, соответствующих стихиям огня, воды, земли и воздуха, но заднюю сторону оставить нетронутой. Выполнялась эта операция тремя длинными секущими взмахами, по направлению от нижней части блока к верхней. Наконец, писцу полагалось скосить углы семью быстрыми ударами, вновь двигаясь снизу вверх, после чего добавить модуляционные глифы. Впрочем, в художественной каллиграфии последние часто опускались.

Соблюдая правильный порядок движений, было гораздо проще писать красиво и экономично, логограммы при этом получались классических, стандартных пропорций. По причинам как эстетического, так и исторического характера разные школы каллиграфии вырабатывали различные порядки начертания логограмм, да еще и в отдельных регионах Дара тоже встречались свои вариации.

Тасэ-Теки никак не удавалось запомнить порядок нанесения штрихов. Хотя он понимал, что необходимо следовать установленному шаблону, сам этот шаблон казался юноше непонятным и связывающим руки. Ум его всегда спешил вперед, к следующей идее, к следующей части загадки, и писал он так, как если бы обтесывал топором деревянную чурку: рубануть здесь, пару раз махнуть там, после чего предпринять несколько отчаянных попыток подправить допущенные ошибки… В результате его логограммы напоминали кости, обглоданные стаей собак, или хижины, возведенные нерадивыми строителями: неровные столбы, покосившаяся крыша, кривые стены, окна и двери не там, где надо.

– Ты мальчик умный, – вздыхала, бывало, мастер Надзу Тей. – Но боюсь, только мне по силам прочесть, как ты излагаешь свои мысли.

Ему оставалось лишь признать правоту наставницы. Когда Тасэ-Теки доводилось читать одно из своих ранее написанных сочинений, даже он сам с трудом мог распознать исковерканные логограммы, ставившие его в тупик, словно то был некий тайный шифр.

Хотя теперь Тасэ-Теки работал в «Снежном пере», однако почерк его не слишком улучшился. Сколько бы юноша ни медитировал и сколько бы он ни совершал под руководством наставников упражнений на терпение, шрифт, выходивший из-под его руки, оставался едва читаемым. Вместо деликатной работы по реставрации древних рукописей послушнику по большей части поручали просто копировать уже спасенные книги. Но даже в этом случае старшие братья и сестры зачастую засиживались допоздна, переделывая его работу. Тасэ-Теки было ужасно неудобно, что он доставляет окружающим проблемы.

Однако настоятель Сломанный Топор не спешил ставить на нем крест.

– Сестра по имени Отринувшая Желания говорит, что ты нетерпелив, как жеребенок, и перебегаешь к следующему стожку травы, толком не доев предыдущий, – промолвил он задумчиво. – Эту необузданность твоего характера следует не сдерживать, а направить в нужное русло… Как я понимаю, ливневый шрифт Пидаджи с трудом дается многим братьям и сестрам. Но быть может, неудержимый ток мыслей наставника поточников требует столь же неуемного книжного лекаря? Ну что, попробуешь?

Тасэ-Теки согласился, однако не по той причине, которую озвучил настоятель. Его не интересовал Юшин Пидаджи, но ливневый шрифт был излюбленным каллиграфическим стилем Фары, стремившейся в своем искусстве скорее к выразительности, нежели к строгости формы.

«Писать как Фара, – размышлял молодой человек, – означает отчасти уподобиться ей».

Но пока что эксперимент протекал не особенно удачно. Воспроизводить свободно льющийся почерк мудреца-поточника (и юной принцессы Дара) оказалось ничуть не проще, если даже не сложнее, чем писать строгим официальным шрифтом, более подходящим для классиков ано.

Минули недели с того момента, когда Тасэ-Теки издал восторженный возглас, впервые увидев на своем столе в «Снежном пере» книгу Юшина Пидаджи. Все рабочее время он честно посвящал реставрации единственной рукописи, которую извлекли из усыпальницы одного герцога из Кокру, умершего шесть веков назад. Иногда на воссоздание всего одной только колонки логограмм у него уходил целый день, а результат все равно не радовал: шрифт выглядел мертвым и неуклюжим, лишенным живости автора оригинала.

Счистив в очередной раз остатки воска, юноша положил нож, откинулся назад и тяжело вздохнул. Уже почти наступило время обеда.

На кухне готовилось некое блюдо, которого Тасэ-Теки не доводилось пробовать прежде, и от соблазнительного аромата у него аж слюнки потекли. Он принюхался: возможно, сегодня подадут пюре из почек розового куста с обезьяньими ягодами. А еще пахло чем-то более насыщенным. Что бы это могло быть: жареные сосновые орешки, сдобренные морской солью? Сладкие перцы-фонарики с Фасы, фаршированные грибами каменное ушко и кокосовыми хлопьями? В животе у юноши заурчало в предвкушении обеда. Летний ветер доносил до Тасэ-Теки также и другие запахи, порождавшие в его воображении живые картины: лепешки-кармашки, начиненные пастой из таро, корня лотоса и сушеными ягодами; слегка обжаренные дикорастущие овощи; вкуснейший суп из восьми сортов тыкв с четырьмя приправами…

Как бы ни огорчали юношу неудачи в работе, он не мог не радоваться, что получит удовольствие от хорошей еды.

Тасэ-Теки сглотнул и зажмурил глаза, наслаждаясь названиями блюд: «Да внемлют верные», «В ожидании учителя», «Пастушеский рог изобилия», «Странствуя по божественному саду», «Восемь удовольствий и четыре заповеди»…

Эти названия отсылали к деяниям Руфидзо Исцелителя и его учению. Поначалу они ставили юношу в тупик, ибо совершенно не раскрывали ни состава кушанья, ни метода его приготовления.

В высокой кухне считается, что блюдо должно пробуждать все пять чувств. А лучшие блюда взывают также и к шестому чувству, часто называемому «наслаждением разума».

Как же права была Фара, когда это говорила. Теперь он оценил скрывающиеся за блюдами истории: простое перечисление их названий было сродни медитативным размышлениям о божественной мудрости, удовольствием, выходившим за пределы чисто физических ощущений.

Тасэ-Теки улыбнулся, вспомнив свою жизнь в «Великолепной вазе»: в его обязанности входило колоть дрова и таскать поутру воду, бегать на рынок за какой-нибудь мелочью, понадобившейся Мати в последнюю минуту, и мыть посуду, а иногда и помогать подавальщикам Лодан, когда клиентов было слишком много. А еще Фара учила его играть на цитре, и они все вместе принимали участие в кулинарном поединке с «Сокровищницей». Столько всего там было… Юноша вздохнул.

Внезапно ему кое-что пришло в голову.

«Так, минуточку», – сказал он себе.

Перед его мысленным взором возникли машины Рати Йеры, выполнявшие на кухне «Великолепной вазы» самые различные операции: они умели резать, рубить, измельчать, шинковать, перемешивать, жарить и переворачивать…

Следуя одному из рецептов, полагалось обжарить выдержанные в маринаде кубики зимней дыни, предварительно обваляв их в муке. Было важно, чтобы кусочки дыни одновременно доходили до готовности, а потому им всем надлежало быть одного, стандартного размера. Мати опасалась, что механические помощники Цветочной банды не смогут выполнить эту работу с требуемой точностью.

«Всему, что делаешь ты сама, можно обучить и мои машины, – с гордостью ответила тогда поварихе Рати. – Фокус в том, чтобы разложить твои движения на исходные базовые компоненты».

В тот вечер, когда состоялся второй кулинарный поединок, кубики зимней дыни получились просто идеально одинаковыми, – пожалуй, такие не смогла бы нарезать и сама Мати.

Тасэ-Теки призадумался.

Мастер Надзу Тей объяснила ему, из чего складываются логограммы ано; мастер Рати Йера познакомила его с механическими приспособлениями. Возможно ли соединить обе эти ветви знания воедино, дабы воспроизвести красоту почерка Фары?

Глаза юноши пытливо раскрылись; «наслаждение разума», которое он испытал при мысли об обеде, было забыто, ибо его вытеснил поток новых идей.

– Ты не показываешься в «Снежном пере» вот уже три недели, – сказал настоятель Сломанный Топор.

Он обнаружил пропавшего послушника в плотницкой мастерской. Подобно членам других сообществ, живущих вдали от шумных больших городов, братья и сестры из храма Спокойных и журчащих вод вынуждены были изготавливать все необходимое своими руками, для чего требовались хорошо оснащенные мастерские.

Настоятель огляделся. Все вокруг было усеяно опилками. По полу, свидетельствуя о приступе яростной созидательной деятельности, были разбросаны рабочие инструменты: стамески, пила, рубанок, долото, гвозди, молотки, угольники, мелки, отвесы, уровни, линейки. Тут и там валялись обрезки досок разной величины. На верстаке посреди всего этого беспорядка красовалось некое устройство, размером и формой схожее с девятиструнной цитрой. Рядом стоял на коленях Тасэ-Теки, шлифуя неровную поверхность.

– Прошу прощения, – произнес он с виноватой улыбкой на залитом потом лице. – Я был занят.

Вместо того чтобы устроить нерадивому послушнику выволочку, Сломанный Топор сгреб в сторону разбросанные инструменты, расчистив себе местечко, и сел на пол в позе геюпа:

– Излагай.

– Ну, – начал юноша робко, – у меня возникли проблемы с письмом ливневым шрифтом…

Тасэ-Теки сравнивал свой ум с весенней ласточкой: он был прекрасно приспособлен к стремительным ныркам и поворотам, но не способен к долгому напряженному полету. От монотонной работы, требующей аккуратности и усидчивости, ему быстро становилось скучно. Ему куда больше нравилось создавать новое, чем улучшать старое.

От этих свойств ума проистекали его проблемы с письмом, но они же, в свой черед, и помогли их решить.

Копирующая человеческие движения машина Рати Йеры позволяла Мати нарезать сразу двадцать зимних дынь при помощи механических «рук», в точности повторяющих движения рук самой поварихи. При помощи изобретенных Рати обучаемых тележек малочисленный персонал «Великолепной вазы» сумел без труда обслужить всех клиентов, хотя ресторан был полон. Вроде бы книги и кухня никак между собой не связаны. Однако Тасэ-Теки задался вопросом: а не способны ли эти удивительные устройства мастера Рати Йеры прийти на помощь ее ученику? А вдруг он сумеет обучить машину писать прекрасным ливневым шрифтом, если уж сам так неуклюже орудует писчим ножом?

Не будучи, мягко говоря, мастером каллиграфии, Тасэ-Теки в избытке располагал образцами почерков, гораздо лучших, чем у него самого (вспомним хотя бы стихотворение, которое он хранил в шкатулке у сердца). Юноша начал изучать их с точки зрения определенной последовательности фиксированных движений.

Каждая логограмма представляет собой составной механизм из сублогограмм, субсублогограмм и так далее. Процесс письма можно разложить на составные части, пока не будут достигнуты базовые семантические корни, модификаторы мотива, фонетические адаптеры и модуляционные глифы. Те, в свою очередь, можно разложить на отдельные взмахи ножа: вертикальный рубящий, горизонтальный срез, два типа диагональных сечений, поворот для проделывания отверстия, поворот для образования выступа, скребущее движение для разглаживания поверхности, взмах для закругления краев и еще около дюжины дополнительных росчерков для всевозможных продольных и поперечных надрезов, вырезов, зарубок, придания шероховатости и так далее.

В точности как каждый взмах кухонным ножом приближает повара к завершению блюда, так и каждое движение писчего ножа приближает писца к созданию полной логограммы. Тасэ-Теки рассудил, что, сумев повторить индивидуальные движения писца, получит базовый компонент для длинных цепей последовательностей, необходимых для создания логограмм, предложений, абзацев, книг. И тогда он решил провести эксперимент. Консультируясь у монахов и монахинь из «Серебряного руна», юноша изучал анатомию ладони и предплечья человека, а также принципы работы суставов и степень их подвижности. А затем воспроизводил действия при помощи механических связей: пружин, шестерен, веревок, шелковых шнурков, сплетенных жил. Несколько опытных образцов оказались неудачными, однако в конце концов Тасэ-Теки все-таки получил механическую «руку», способную, если правильно дернуть веревку или повернуть нужный рычаг, повторить движение работающего ножом писца.

Теперь пришел черед задуматься об управлении процессом. Шестерни и анкеры ограничивали движения «руки» до точно отмеренных составляющих, скрученные сухожилия и сжатые пружины обеспечивали ее энергией в определенном, скрупулезно рассчитанном количестве. При помощи управляющего устройства, последовательно координирующего напряжение и ослабление, механическая «рука» осуществляла различные преднамеренные жесты: медленное возвратно-поступательное движение для широкого горизонтального разреза в кубике воска; сильный направленный вниз удар для вертикальной обрубки; плавный медленный поворот, создающий идеально круглое углубление.

Обучив машину этому языку механических движений, Тасэ-Теки, так сказать, получил возможность передать волю человека, не имеющего ножа, руке, не обладающей разумом.

– Ты пытаешься создать писца из дерева и шелка? – недоверчиво уточнил настоятель, прерывая взволнованный рассказ послушника. – Но зачем? У тебя ведь есть собственные руки!

– Потому что механическая «рука» способна писать намного лучше, – ответил Тасэ-Теки гордо и смущенно одновременно. – Вот смотри, я сейчас тебе покажу.

Сдерживая так и рвущееся наружу возбуждение, юноша поместил чистый шелковый свиток на наклонную платформу в одном конце машины и накапал на ткань немного расплавленного воска, после чего повернул пишущую «руку», скрепленную вместо мышц деревянными шпонками и связками веревок, расположив ее над воском.

Затем Тасэ-Теки обогнул машину и сел перед устройством, напоминающим цитру, вот только струн, вместо обычных девяти, тут было намного больше. Улыбнувшись настоятелю, молодой человек начал щипать струны.

Защелкали и захрустели шестеренки, скрученные сухожилия затрещали и застонали, шелковые шнурки натягивались и ослабевали – и в результате механическая «рука» задвигалась в воздухе, орудуя ножом над блоком затвердевшего воска.

В точности как мастера боевых искусств вырабатывают у учеников умение сочетать базовые удары руками и ногами, соединяя их в определенную последовательность движений и стоек, так и наставники, обучающие каллиграфии, прививают своим подопечным умение применять базовые комбинации взмахов ножом. Например, таким образом получаются форма «коробочки» (четыре вертикальных рубленых и один горизонтальный срез сверху), форма «лесенки» (два вертикальных рубленых и два, три или четыре горизонтальных), форма «креста» (диагональный разрез справа налево, а за ним другой, слева направо) и так далее.

Тасэ-Теки заметил, что упомянутые последовательности схожи с аккордами, состоящими из основных нот, и эта музыкальная метафора вдохновила его на то, чтобы использовать обычную девятиструнную цитру в новом качестве. Струны цитры, прикрепленные шелковыми шнурами к механической «руке», перекладывали ноты на движения писца: сильный рывок первой струны порождал резкий рубящий удар; если же отвести струны до середины, то удар получался вполсилы; тренькнув восьмой струной, можно было повернуть нож вправо, а девятой – влево. Расположив пальцы нужным образом на первой, восьмой и девятой струнах и взяв аккорд, музыкант-писец получал последовательность в форме «коробки», придавая рождающейся в результате восковой логограмме форму идеального куба.

Пока настоятель с открытым от изумления ртом наблюдал за действиями Тасэ-Теки, тот исполнил на цитре мелодию припева популярной среди прядильщиц шелка и ткачих песенки:

Коконы бери, трепли и кипяти, А потом пряди, колесо крути! Крути же колесо, сестра, скорей крути!

Стрекоча, клацая, стоная и поскрипывая, «рука» с ножом танцевала в воздухе, формируя на свитке идеальную логограмму «шелк», написанную ливневым шрифтом.

Настоятель осторожно подошел ближе. Даже не будучи человеком ученым, Сломанный Топор видел, что линии получаются гладкие и безупречные, с грациозными волнистыми краями, и нет никаких рубцов и царапин, какие даже самые лучше писцы оставляют иногда на логограмме.

– Сомневаюсь, что кто-то мог писать ливневым шрифтом с таким совершенством, даже сам Юшин Пидаджи, – заявил Тасэ-Теки не без гордости.

Он намеренно избегал слова «красота». Бытовало поверье, что великий каллиграф вкладывает в нож свой дух, поэтому часть его души заключена в воске. Посему выдающиеся образчики каллиграфии ценились не только за соответствие эстетическим стандартам, но и за несовершенство и видимые «изъяны». Полученная благодаря машине логограмма казалась воистину совершенной, но именно в силу этого своего совершенства, выходящего за рамки человеческого понимания, выглядела какой-то неестественной.

Тасэ-Теки положил руку на сердце, поверх шкатулки.

«Эти механические логограммы, такие ровные, аккуратные и без помарок, лучше любых, какие мне под силу начертать собственноручно. Но только твой почерк, Фара, можно назвать действительно прекрасным».

– Музыка всегда сочетается с тем, что ты пишешь? – поинтересовался настоятель, когда несколько оправился от потрясения.

– К сожалению, нет, – ответил Тасэ-Теки, стряхнув задумчивость. – Это всего лишь маленькая шутка, которую я приготовил для демонстрации своего изобретения. «Мелодия», которую необходимо проигрывать для написания большинства логограмм, совсем не музыкальна; по крайней мере, если придерживаться стандартного порядка создания черт. Но если задаться целью переложить черты на ноты, то почти все логограммы возможно превратить в нечто благозвучное для уха.

– Благозвучное для уха?! Но вообще-то, письмо подразумевает собой молчаливую деятельность…

– Увы, процесс сей такой скучный, что я придумал способ немного развлечься.

(Тут следует заметить, что Сломанный Топор, не являясь урожденным дара, не понимал, что только тот, кто не был погружен в логограммы с момента вступления в сознательный возраст, способен относиться к стандартному порядку написания черт с таким пренебрежением. Это было все равно как произносить в произвольной последовательности звуки в слоге или читать буквы зиндари в квадратике-слове, начиная с последней и двигаясь к первой: новаторски, необычно, интересно, но… Так развлекаются дети, не более того. Вряд ли кто-то продолжает делать это, повзрослев. Пишущая машина, такая же уникальная, как Тасэ-Теки, впитала в себя дух своего изобретателя.)

Настоятель покачал головой, озадаченный и заинтригованный одновременно, но не успел высказать очередное возражение, поскольку Тасэ-Теки опередил его, заметив:

– Эта машина не только создает хорошо оформленные логограммы и развлекает писца – она еще и работает очень быстро!

Молодой человек снова подошел к наклонной платформе и повернул вторую висящую «руку», на конце которой помещался конической формы резервуар. Он аккуратно переместил ее таким образом, чтобы конец конуса оказался как раз над шелковым свитком, на небольшом расстоянии от писчего ножа. А потом вернулся к цитре с другой стороны и снова начал играть.

Руки его порхали, как пара ласточек весной, ныряли и кружили над вибрирующими струнами. Мелодия стремительно меняла настроение и темп: она то ускорялась, то замедлялась, была печальной и мрачной в один миг, но уже в следующий становилась веселой и радостной.

По мере игры платформа двигалась туда-сюда по расположенным под нею полозьям, рывком перемещаясь на расстояние приблизительно в один дюйм. Из конуса на шелк капал воск, застывая в последовательности блоков на продувающем мастерскую сквозняке. Следом двигался писчий нож, крутясь, обрезая, обрубая и создавая одну логограмму за другой.

Когда пишущая «рука» достигла нижнего края свитка, внутри машины что-то щелкнуло. Обе «руки» – как пишущая, так и накапывающая воск – остановились, а тем временем вращающиеся оси передвинули свиток на одну колонку вправо по наклонной поверхности, а площадка переместилась в первоначальную позицию, так что нож и конус оказались на самом верху следующей колонки.

На свитке, начертанные безупречным ливневым шрифтом, появлялись широко известные изречения поточников:

О шелкопряд! Посмотри, сколь тщетны твои усилия! Всю жизнь напролет без отдыха трудишься ты, лишь ради того, чтобы очередная невеста ненадолго блеснула в роскоши кокона твоего.

Настоящий моралист научит, как надо вести себя, любого, кроме себя самого.

Проще на гору Киджи подняться, чем проникнуть в ум государя. И значительно безопаснее к тому же.

Тасэ-Теки отнял пальцы от струн цитры, и заключительные ноты эхом заметались по мастерской. Свиток покрывали аккуратные колонки логограмм, исполненных ливневым шрифтом, – даже самый опытный писец потратил бы на такую работу целый день.

– Изобретение подобной машины наверняка требует много труда, – проговорил настоятель, задумчиво глядя на юношу. – Как я понимаю, ты пропускал приемы пищи и ложился спать намного позже других. Ты мог бы с пользой потратить время, практикуясь в обращении с ножом, и в конце концов наверняка стал бы приличным каллиграфом, способным выполнять свои обязанности.

– Но это более… интересно, – возразил Тасэ-Теки.

– Уклоняться от порученной работы – это своего рода проявление лени. Ты согласен со мной?

Молодой послушник пристыженно потупил взгляд:

– Да, но…

– Вот если бы все были такими же лентяями, как ты! – вдруг заявил настоятель. Тасэ-Теки удивленно посмотрел на него и увидел, что Сломанный Топор смеется. – Твоя пишущая цитра не поможет в реставрации старых книг, но зато пригодится, чтобы создавать с них копии. С ее помощью мы сумеем изготовить новый экземпляр за одну двадцатую того времени, что требовалось ранее, и, вполне вероятно, нам удастся наделать столько копий с каждой книги, что можно будет уже не опасаться, что они погибнут в результате войны, от зубов крыс или еще по каким-либо причинам. Да и прочитать эти новые копии будет гораздо легче, чем те, которые выполнены людьми.

Тасэ-Теки улыбнулся в ответ. И смущенно заметил:

– Я боялся, что ты сочтешь мое поведение легкомысленным.

– Потому что тебе было весело? – Настоятель взмахнул рукой, рассеивая сомнения послушника. – Но кто сказал, что работа по исцелению мира не может быть интересной и увлекательной?