Гинпен, шестой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Исторически сложилось так, что Гинпен никогда не был крупным торговым центром. Ученые-моралисты презирали коммерцию, видя в ней занятие, недостойное высокообразованных жителей Хаана. Правившие в Хаане короли Тиро облагали порт высокими налогами и не прилагали должных усилий к его реконструкции и расширению.

Ксанское завоевание, когда большая часть хаанского флота затонула в гавани, только усугубило нежелание горожан использовать морские пути. В правление императора Рагина пришлось не один год убирать завалы и углублять дно, чтобы очистить акваторию от обломков и обеспечить полный доступ к докам.

Однако миссия по доставке дани на завоеванные острова Руи и Дасу придала Гинпенскому порту новую значимость. Страх перед вторжением льуку побудил императрицу Джиа вкладывать значительные средства в Гинпен, дабы превратить его в базу флота. То было одно из немногих военных предприятий, снискавших у нее одобрение. Гавань углубили, пристани расширили так, чтобы они могли принимать большие военные корабли с низкой осадкой и торговые суда. Для хранения отправляемых в Неосвобожденный Дара товаров построили громадные склады, а для переноски этих товаров наняли целые армии грузчиков.

Раз уже вся эта инфраструктура была создана, неразумно было оставлять ее незадействованной в течение большей части года, в промежутках между доставками дани. Поскольку, согласно Кодексу гражданской службы (именно так назывался документ, на основании которого принимались решения о перемещении и повышении имперских чиновников), одним из важнейших критериев оценки этих самых чиновников являлось экономическое процветание вверенных им регионов, каждый из чередой сменяющих друг друга губернаторов Хаана и градоначальников Гинпена искал способы более эффективного использования огромного современного порта. В этом устремлении им помогала разумная налоговая политика Имперского казначейства, разработанная премьер-министром Кого Йелу: правительство всячески поощряло развитие торговли, дабы сделать Дара более устойчивым против стихийных бедствий, способствовать тому, чтобы население страны становилось более однородным, искоренять присущие отдельным регионам предрассудки.

В силу всего вышеизложенного Гинпен превратился в один из самых оживленных портов Дара. Даже если город этот и не был таким процветающим, как быстро растущий Димуши или известная древним богатством Тоадза, он, бесспорно, оставил далеко позади элегантный Мюнинг или окутанную туманами Боаму.

Поначалу городские старейшины и задающая моду аристократия видели в наплыве малограмотных, одержимых исключительно прибылью дельцов угрозу образу Гинпена как центра учености: купцы нанимали множество слуг и платили им более высокое жалованье, отчего в город в расчете на лучшую жизнь хлынул поток неотесанных крестьян и рабочих. Но со временем, по мере того как мудрые имперские чиновники побуждали торговцев делать щедрые взносы на развитие гражданских и религиозных институтов Гинпена, общественное мнение начало меняться. Благодаря деньгам, которые жертвовали коммерсанты, в древних академиях появились современные лекционные залы и оснащенные по последнему слову техники лаборатории (мощные производители шелкокрапинной силы стоили недешево). Со всех концов Дара сюда приезжали учителя и основывали частные школы, чтобы преподавать и проповедовать там новые передовые идеи. Перестраивались, расширяясь, уже существующие храмы, и возникали новые святилища. Возводились статуи богов. Самыми крупными из новых культов стали два: посвященные великому исследователю Луану Цзиаджи (многие купцы, бороздившие моря ради прибыли, утверждали, что вдохновляются подвигами этого выдающегося человека) и Мате Цзинду. Почитание Гегемона приобрело небывалый размах как среди моряков торгового и военного флота, так и среди ученых, стремящихся пройти имперские экзамены, поскольку и те и другие провозглашали храбрость главным из достоинств. Ну и конечно, оживленные рынки Гинпена привлекали художников, ремесленников, труппы народной оперы, уличных артистов и изобретателей со всех уголков Дара.

Моралисты, ранее смотревшие на коммерцию свысока, теперь завели речь о новом золотом веке Гинпена, времени небывалого расцвета учености. В глубине души они по-прежнему откровенно презирали торговлю как низменное занятие, однако это не мешало им вовсю наслаждаться ее плодами.

Одним словом, Гинпен, будучи своего рода миниатюрным отражением всего Дара в эпоху регентства императрицы Джиа, являлся превосходной сценой для политической драмы.

Айя Мадзоти, недавно назначенная адмиралом податного флота, не могла понять, как рутинная миссия по доставке дани могла обернуться такими серьезными проблемами еще до того, как нога ее ступила на палубу флагманского судна.

Следуя верхом на коне во главе каравана, сопровождаемого целым полком отборных имперских солдат, в расшитом тысячью одуванчиков с лепестками в форме меча парадном плаще поверх золотых доспехов, под полощущимся над головой гигантским стягом с изображением голубого крубена на красном поле, Айя была живым воплощением величия Трона Одуванчика. Этот день должен был стать днем ее триумфа, полного очищения имени Мадзоти. Она наконец-то оправдала ожидания наставников и учителей. Дочь государственной изменницы назначена адмиралом!

Но вместо того, чтобы ликовать, возбужденная толпа по обе стороны от дороги выкрикивала проклятия в адрес Айи Мадзоти. Солдаты у нее за спиной молча хмурились. А впереди, прямо на дороге, лежала некая молодая чиновница. Чтобы проехать, Айе пришлось бы задавить ее копытами лошади.

Сотни ученых – токо давиджи, кашима и даже несколько пана мэджи – ровными рядами выстроились позади чиновницы, и каждый держал шелковый свиток с крупными логограммами: «предатель», «трус», «смерть лучше позора», «писчий нож рядом с боевым мечом».

А за последней шеренгой ученых Айя видела ряды молчаливо стоящих мужчин и женщин: все в основном среднего возраста, было среди них даже несколько пожилых. Кто-то из протестующих был облачен в домотканую крестьянскую одежду, кто-то в лохмотья, и лишь немногие выглядели преуспевающими ремесленниками или торговцами. Попадались среди них и такие, кто стоял при помощи костылей или на деревянной ноге, у иных вместо руки был протез, а некоторые сидели в инвалидных колясках.

Однако, вне зависимости от финансового благополучия или состояния здоровья, всех этих молчаливых возмутителей спокойствия объединяли решительное выражение лица и деревянные таблички, которые они держали в руках. На табличках этих были обозначены воском различные рода войск и звания: красный цвет указывал на принадлежность к воздушным силам, зеленый – к сухопутным, а синий – к флоту; пять полос соответствовали чину пятидесятника, кружок – сотника, чешуйки крубена в нарастающем количестве – сержанта, капрала и капитана соответственно; меч обозначал солдата или морского пехотинца, весло – моряка, крыло сокола – воздухоплавателя; стилизованный цветок – награду за выдающиеся заслуги или полученные в бою ранения…

То были ветераны войн Дара, и, даже без доспехов и оружия, одним лишь своим дисциплинированным молчаливым строем, они служили для Айи упреком более горьким, чем толпа шумных горожан.

Задолго до этого дня, еще в Пане, Фара предупреждала Айю:

– Ты должна отказаться от нового назначения!

– Это еще почему? – удивилась Айя, задетая тем, что лучшая подруга не рада за нее.

Фара сильно переменилась за два года, минувшие после нескольких весьма насыщенных событиями месяцев в Гинпене, куда она совершила первую свою самостоятельную вылазку из дворца. Девушка по-прежнему с удовольствием подначивала несносного принца Гимото и насмехалась над его дружками, но держалась тихо во время игры в загадки и не интересовалась более сплетнями про смазливых актеров. Мало того, она частенько отклоняла приглашения Айи посетить театр или устроить развлекательную прогулку, ссылаясь на занятость.

Служанки Фары рассказывали Айе, что принцесса рисует, сочиняет стихи и рассказы, играет на музыкальных инструментах и часто ходит одна на рынки, чтобы поговорить с уличными артистами или посмотреть представления бродячих трупп. Айя не понимала, чем привлекают Фару эти плебейские сентиментальные истории. Она вообще не могла взять в толк, что случилось с ее названой сестрой и лучшей подругой, однако чувствовала, что прежней близости между ними, как ни печально, уже нет.

– Ты что, совсем не следишь за политической ситуацией? – спросила Фара. – Да у императрицы Джиа стол ломится под весом петиций из Коллегии адвокатов, осуждающих эту миссию.

– Мне нет дела до того, сколько горячих голов негодуют, выступая против выбора императрицы, – презрительно отмахнулась Айя. – Будучи полноправным регентом, она принимает решения и изъявляет свою волю.

– Все не так просто, – возразила Фара. – Признаться, я толком не разбираюсь в политике и придворных интригах, но, клянусь Близнецами, даже мне под силу понять, что здесь кроется нечто большее, чем просто желание императрицы.

Айе не понравилось, что Фара говорит так… так по-взрослому.

– Я очень благодарна тебе за поучение, мудрая сестрица, – иронически проговорила она. – Кто бы мог подумать, что ты более меня опытна в подобного рода делах.

Однако Фара пропустила ее сарказм мимо ушей.

– Попутешествовав по Дара, я убедилась, что есть много людей, не желающих этого мира. Сообщества ветеранов достаточно влиятельны, а в народных операх все более и более превозносят идею сопротивления.

То была еще одна из произошедших с принцессой перемен. Фара частенько предпринимала долгие поездки: в Гинпен, Боаму или даже в отдаленные деревушки в Фасе и Риме. Вроде бы это делалось с целью навестить вдову Васу или дальних родственников по материнской линии, но когда Айя пыталась более подробно расспросить подругу, та давала ей довольно расплывчатые и уклончивые ответы. Заинтригованная, Айя решила злоупотребить своей властью (она командовала силами, ведущими борьбу с пиратством) и поручила «предусмотрительным» наблюдать за принцессой во время этих вояжей, якобы для предотвращения попыток ее похитить. Из докладов «предусмотрительных» следовало, что Фара проводит много времени среди беглецов из Неосвобожденного Дара, которые расселились по всему северному берегу Большого острова, создав крошечные общины.

– Кому есть дело до каких-то престарелых ветеранов? – хмыкнула Айя. – Быть или не быть войне, решает тот, кто держит в своих руках печать Дара, а дело армии – исполнять волю суверена. К тому же это новое назначение – большая честь. Я буду самым молодым командиром, которому вверен флот такого размера!

– Но этот флот предназначен для того, чтобы доставить льуку дань и договор, условия которого равносильны капитуляции… – Фара помедлила. – Едва ли сие можно считать… честью.

– С чего это ты взяла? – Лицо Айи вспыхнуло. – «Достичь мира, не устроив бойни, – величайшая из побед» – так говорила моя мать. Даже если моя миссия будет заключаться лишь в том, чтобы передать послание, это все равно очень важное назначение и решающий этап в моей военной карьере.

– С каких это пор тебя стала привлекать военная карьера? – недоверчиво спросила Фара. – Это Дзоми и Фиро вечно подталкивали тебя, убеждая в необходимости исполнить свое предназначение. Но ты не должна проживать историю, которую рассказывают о тебе другие.

«Фара отчасти права, однако она не понимает меня. Вернее, понимает, но не до конца», – подумала Айя.

Айя Мадзоти неохотно спешилась и подошла к лежащей на дороге женщине. Несколько шагов пешком дались ей не без труда: золотые доспехи и обтягивающая их шелковая накидка были красивыми, но не слишком удобными.

Эта молодая чиновница, кто бы она ни была, явно верховодила участниками протеста.

Айя попыталась склониться в мипа рари, но обнаружила, что жесткие доспехи не позволяют ей этого сделать. Сделав в уме зарубку внести изменения в костюм – вернее, в мундир – для большего удобства и свободы движений в будущем, она неловко наклонилась и положила ладони на колени.

– Полагаю, произошло какое-то недоразумение, – начала Айя, стараясь подражать премьер-министру Кого Йелу, который всегда держался властно, но не надменно, твердо, но с пониманием. – С личного одобрения и по непосредственному указанию императрицы Джиа мне поручена миссия величайшей важности, исполнение каковой задерживать нельзя. Прошу вас не мешать мне. А если имеются некие обиды, к которым вы хотели бы привлечь внимание…

– Никакого недоразумения здесь нет, – перебила ее чиновница, лежа на земле. – Наша цель как раз и заключается в том, чтобы помешать вам, не позволив исполнить изменническую миссию.

У Айи вспыхнуло лицо. Слова дерзкой женщины задели ее. Она недаром упомянула о том, что предстоящая миссия одобрена лично императрицей Джиа. Препятствовать монаршей воле равносильно государственной измене, однако чиновница упрекнула в измене ее саму.

«Что за нелепое обвинение!»

– Как вас зовут? – ледяным тоном осведомилась Айя.

– Рэдза Мюи, – ответила молодая женщина. – Я удостоилась ранга пана мэджи по результатам последней сессии Великой экзаменации, а в данный момент служу секретарем магистрата Дзуды в Гинпене.

– Как же, я вас помню, – выпалила Айя. – Это же вы тогда… – Она не договорила.

– Все верно, ваше высочество, – сказала Рэдза с улыбкой. – Это я была той самой смутьянкой, что подбила ученых на протест против необдуманной попытки секретаря Кидосу запретить использование логограмм ано на Великой экзаменации. Как вы уже наверняка убедились, я не боюсь указывать на ошибки, допущенные властями предержащими, даже если это ошибки совершила сама императрица.

– Ада-тика, ну почему ты не можешь просто порадоваться за меня? При всей противоречивости мирного договора, сам факт, что выбрали именно меня…

– Да ведь как раз поэтому я и беспокоюсь!

Айя прищурилась:

– На что ты намекаешь?

Фара в огорчении заломила руки:

– Как думаешь, почему для этой миссии выбрали именно тебя?

– Потому что я весьма подкованный теоретик, а также способный полевой командир. – Айя помедлила. Со времени разорения пиратского гнезда на архипелаге Яйца Шелкопряда и вызволения оттуда похищенных ремесленников на Айю Мадзоти возлагали все большую ответственность, несколько раз повышая ее в звании. Вот этот самый первый антипиратский рейд можно было назвать настоящей победой. Прекрасно понимая, что вклад Фары в тот первоначальный успех никак не меньше ее собственного, Айя продолжала упрямо стоять на своем, всем сердцем желая поверить в историю, которую сама рассказывает. – Среди молодого поколения военачальников нет никого, кто мог бы похвастаться подобными достижениями. Даже саркастические донесения Гори Рути, которого приставили ко мне в качестве наблюдателя, и то не настроили императрицу против меня…

– Ох, Айя, неужели ты до сих пор полагаешь, будто то, что ты сделала или не сделала, имеет значение? Ты и в самом деле считаешь, что роль здесь сыграли твои победы? – Фара помолчала, и страдание исказило ее черты. – На самом деле тебя выбрали, потому что Луан Цзиаджи и маршал Гин Мадзоти – это символы сопротивления Дара чужеземному вторжению. Твоя мать убила пэкьу Тенрьо, а твой отец обманул его и запер льуку здесь, лишенных подкрепления. Послать тебя, их родную дочь, в качестве эмиссара, доставляющего дань захватчикам, равносильно признанию полного нашего подчинения и покорности льуку.

– Так ты думаешь, что меня избрали как символ? Исключительно из-за родителей? – На лице Айи неверие смешалось с болью. – Да как ты можешь так говорить? А я-то считала тебя своей подругой.

– Я и есть твоя подруга. И именно поэтому говорю то, что тебе не нравится слышать, – пояснила Фара. – Я понятия не имею, почему моя тетя-мать проявляет такую настойчивость, отправляя мирное послание льуку… Но зато знаю, что символ – это уже не личность, но орудие…

– Так я, по-твоему, бесполезна и глупа? – скривилась Айя. – Высокого же ты мнения о своих друзьях, нечего сказать!

Фара с досады топнула ногой:

– Послушай меня! Ты здорово влипла, ввязавшись в политическую игру, которой ни одна из нас не понимает. Если с этой миссией вдруг что-то пойдет не так, из тебя получится удобный козел отпущения. В том случае, если верх возьмут сторонники войны, у них не будет лучшего способа отпраздновать победу, как похоронить тебя – символ умиротворения льуку. Делай что хочешь, но любой ценой откажись от этой фальшивой почести. Притворись больной, подстрой травму – словом, что угодно…

– Послушать тебя?! – Айя горько рассмеялась. – О мудрая и проницательная имперская принцесса Фара, раз уж я оказалась столь недостойной и не заслужила оказываемых мне почестей, то, будь любезна, просвети меня: а чего добилась в жизни ты – самостоятельно, без помощи своего высокого происхождения?

– Я никогда и не претендовала… – Фара стиснула зубы, а потом тяжело вздохнула и немного помолчала. Когда она заговорила снова, голос ее звучал ровно, но отстраненно: – Мне прекрасно известно, что способности мои ограниченны. У меня нет ни энергии, ни желания следовать по стопам отца. Вот почему я держусь в стороне от конфликта между Фиро и императрицей…

– Да ты просто-напросто киснешь из-за глупого мальчишки, который любит тебя не так сильно, как ты его! Ты выглядишь жалко, ибо уподобилась одуревшим от любви девкам, героиням дурацких пьес. – Айя пожалела об этих словах сразу, как только они сорвались с языка, но Фара обидела ее, и ей хотелось отплатить той же монетой. – Ты проводишь целые дни напролет, навещая беглецов, говорящих на наречии острова Дасу, чтобы, беседуя с ними, воображать, будто говоришь с ним. Ты сочиняешь глупые любовные стихи, которые он никогда не прочтет, рисуешь картины, которые никто даже не понимает…

Фара сжалась, как если бы ее ударили.

– Ты… ты даже понятия не имеешь, о чем говоришь… Это нечестно!

– Ты, может, и рада довольствоваться своей безответной любовью, ничего не делая и проводя жизнь в тени отцовской славы, но у меня все иначе! Моя фамилия – вот причина, по которой я обязана принять эту миссию.

– Я… я не понимаю.

– Моя мать погибла, сражаясь за Дара, но на имени ее до сих пор красуется навешенный придворными историками ярлык предательницы! – выкрикнула Айя. – Где уж тебе понять, что значит быть дочерью Гин Мадзоти!

Она смолкла, не в силах продолжать. Да, Фара не знала своей матери, умершей в родах, – это верно. Но Фара росла в окружении родных братьев и сестры, а также тетушек, сидела на коленях у любящего отца, всегда находившего время рассказать дочери сказку или поинтересоваться, выполнила ли она домашнее задание. Фара понятия не имеет, что значит расти во дворце одной, когда твой отец неизвестно кто, а мать вечно на войне или занята государственными делами. Даже когда Гин была жива, она служила для дочери этаким символом, суровым голосом, вечно требующим соблюдать дисциплину. Великая маршал Мадзоти была для Айи скорее недосягаемой величественной фигурой, которую девочка знала по приукрашенным легендам из уст восхищенных генералов и робеющих придворных, чем родным человеком. Ближе всего к матери она чувствовала себя, когда много лет спустя после смерти Гин Мадзоти работала над ее сочинением «Искусство войны».

Айе чуть ли не с пеленок упорно внушали: «Твоя мать – выдающийся стратег, величайшая воительница всего Дара. Она – истинное воплощение мутагэ. Тебе следует гордо нести фамилию Мадзоти и всячески стараться быть достойной ее».

Не было для нее иного пути в жизни. Совсем никакого.

А потом все рухнуло: мать низложили, заточили в тюрьму, опорочили. В мгновение ока она лишилась всего.

– Мамино поместье – которому предстояло стать моим – отобрали у нас вместе с добрым именем! – вскричала девушка, не в силах выразить свои чувства, ибо любые слова в данном случае подходили плохо, будучи лишь бледной тенью невыразимых ярости и стыда, борющихся в ее сердце.

– Ах, Айя… – Голос изменил Фаре. – Ты не знаешь… Жаль, что я не могу… Не стоит верить всему…

– О чем ты говоришь?

Фара беспомощно поникла:

– Мне достоверно известно, что маршал Мадзоти не была изменницей.

– У тебя есть доказательства этого?

– Нет. – Она сокрушенно покачала головой.

Откровение Фары показалось Айе жалким бесполезным лепетом. Ну что такого особенного может знать эта избалованная, выросшая в тепличных условиях принцесса? Разве способна она понять, что чувствует Айя?

Легко ли смириться с тем, что твоя знаменитая мать оказалась государственной изменницей? С другой стороны, как тут не поверить, если все вокруг твердят об этом? Мама ведь тоже поначалу говорила, что обвинения ложны, но в конце концов все-таки пошла воевать за Трон Одуванчика, не требуя, чтобы ее имя обелили. Какой еще вывод могла сделать Айя, кроме того, что маршал Мадзоти и впрямь опозорила свое имя и предала те самые идеи, уважение к которым настойчиво внушала дочери?

Даже Дзоми Кидосу, раскаявшаяся в своем обвинении и со слезами молившая Гин Мадзоти о прощении, после гибели маршала упорно избегала обсуждать истинную подоплеку событий. «Иную правду лучше не знать» – это было самое откровенное заявление Дзоми на сей счет. Какое мрачное утешение должна была предположительно получить Айя от таких слов?

Ей оставалось лишь попытаться выстроить заново все, что разрушила мать, вернуть то, что она потеряла. Дочери приходилось, к добру или к худу, проживать историю, которую рассказывали о ее матери другие. Гин Мадзоти была гениальным полководцем, однако, увы, не отличалась преданностью, – таким оказалось наследие, которое Айе следовало принять, а потом, сделав соответствующие выводы, исправлять положение.

Не было для нее иного пути в жизни. Совсем никакого.

– Я не знаю, что побудило маму взбунтоваться, но даже смерть не смывает пятно измены с последующих поколений. – Айя резким движением руки смахнула с глаз слезы. – Но теперь у меня появился шанс подняться в ряды доверенных военачальников империи, доказать, что мое происхождение не бросает тень на честь, восстановить имя Мадзоти в Зале мутагэ. Как могу я отказаться от этого?!

Теперь все это казалось далеким воспоминанием.

Айе представлялось, что доставить в Крифи дань и скрепленный печатью договор будет просто: ведь даже самые отчаянные пираты не решатся напасть на имперский податной флот, не правда ли?

Она никак не ожидала, что столкнется с такой огромной толпой, что ее миссия будет провозглашена изменнической. Айя Мадзоти оказалась одинокой лодкой, которую швыряли мощные волны бушующего вокруг протеста.

Откуда взялись вдруг все эти ветераны? Кто собрал тут ученых? Почему Рэдза Мюи так упряма?

Пан, месяцем ранее

После того как адмирал Тан Каруконо вернулся с новостями, что никакие подкрепления льуку из-за Стены Бурь не появились, состоялось грандиозное торжество в честь невероятного подвига великой принцессы Тэры. Ей удалось не только пересечь Стену Бурь, но и нанести смертельный удар амбициям льуку в их родной стране.

Но вскоре, как это частенько бывает в таких случаях, присутствующие переключились на обсуждение насущных политических вопросов. Все в Пане ожидали, что Танванаки попросит заключить второй мирный договор. Стратегическая ситуация для нее серьезно ухудшилась, и в этой великой игре в дзамаки у нее попросту не хватало фигур для нового вторжения на главные острова.

Высказывалось множество предположений насчет того, какие уступки могут предложить льуку. Фракция во главе с принцем Гимото предрекала, что Танванаки так проникнется благодарностью за похвальное с точки зрения моралистов миролюбие регента Джиа, что вернет трону Дасу, а то и станет платить Пану дань.

Спустя неделю на борту «Величия королей», быстроходного воздушного корабля, который служил некогда Куни Гару, а потом был захвачен варварами, в Пан прибыл посол от льуку. Он действительно привез предложение продлить мирный договор – при условии, что Дом Одуванчика согласится удвоить все выплаты льуку.

В последовавшем бурном смятении двор разделился на две партии. Одна, возглавляемая губернаторами провинций, процветающих благодаря миру, и чиновниками из высокопоставленных и богатых семейств, ратовала за капитуляцию перед требованиями льуку. Они упирали на то, что десятилетие мира принесло Дара невиданное процветание: урожаи были обильными, торговля развивалась, выросло число ученых, успешно прошедших все ступени имперских экзаменов. И хотя премьер-министр Кого Йелу трижды снижал размеры налоговых податей, государственная казна пополнялась с каждым годом. Так что удовлетворить требования Танванаки будет довольно легко.

– Плоды трудов нашего просвещенного регента не должны быть бездумно брошены в топку ненужной войны, – заявил принц Гимото, подобострастно кланяясь императрице Джиа.

Но другая партия, возглавляемая старыми военачальниками вроде Тана Каруконо и Пумы Йему, а также представителями древней знати, такими, например, как клан Косуги из Хаана, яростно возражала. Смерть императора Рагина до сих пор остается неотмщенной, и народ Неосвобожденного Дара страдает под ярмом льуку. Как может Дом Одуванчика обречь соплеменников жить в страхе и муках, добровольно платя дань той самой власти, которая всячески угнетает несчастных? Довольно уже наслаждаться роскошью и бездействовать! Теперь, когда Дара стал сильнее и богаче, чем десять лет назад, пришло время объявить захватчикам войну и освободить жителей Руи и Дасу.

– Долг всех тех, кто живет свободно, сражаться за своих собратьев, страдающих от тирании и угнетения! – страстно провозгласил Тан Каруконо, озирая собравшихся министров и генералов: дескать, попробуйте только со мной не согласиться.

Обе стороны взывали к авторитету почтенных философов ано.

Разве не говорил Кон Фиджи, что «главным стремлением мудрого политика должен быть мир»? Война против льуку противоречит принципам морализма.

Но позвольте, не тот ли самый Кон Фиджи утверждал также, что «воистину добродетельный муж не должен укреплять стену, возведенную рабским трудом»? Платить льуку за мир не согласуется с постулатами морализма.

Так-то оно так, но вот Поти Маджи, лучший ученик Кона Фиджи, провозгласил, что наиглавнейшей добродетелью моралиста является забота о простом народе. Война же ведет к тому, что брат разлучается с братом, а муж с женой, поля и рыбачьи запруды пустеют, поскольку земледельцы и рыбаки уходят сражаться. Война – это смерть, увечья, кровопролитие. Ратовать за войну – значит обращаться с народом как с хворостом для костра, разведенного во славу трона. Война противоположна благосостоянию тех, кто лишен голоса и власти, а стало быть, абсолютно безнравственна.

Эй, погодите-ка! Вообще-то, Поти Маджи также говорил, что будет ошибкой считать единственной заботой простого народа стремление к выживанию. Справедливость, будучи высшим принципом существования, имеет также и больший вес в качестве аргумента. Бросить обитателей Руи и Дасу страдать под игом льуку, чтобы остальная часть Дара могла купаться в купленной дорогой ценой роскоши, – это проявление малодушия и эгоизма, не свойственных нашему народу. Выступать против войны – значит вынуждать безголосых хором стенать о несправедливости и обрекать безвластных сносить угнетение. Вот это уж совершенно точно безнравственно.

Три дня бушевали споры на официальном собрании двора, и, хотя в ходе дебатов произносилось множество речей, все понимали, что настоящее соперничество разворачивается не на сцене, а за кулисами. Каждый новый день мира, купленного уплаченной льуку данью, означал еще один день, укрепляющий власть императрицы Джиа (и еще один камушек, мостящий принцу Гимото извилистую дорожку к трону в качестве ее фаворита). Чтобы взять бразды правления в свои руки, Фиро должен был решительно потребовать развязать войну, которая позволит ему преодолеть подвластную Джиа разветвленную бюрократическую систему и стать императором Монадэту не только номинально, но и фактически.

Подразумевалось, что премьер-министр Кого Йелу, будучи архитектором возведенного императрицей Джиа величественного государственного здания, обязан стать предводителем миротворцев, тогда как секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, главная союзница императора при дворе, должна выдвинуться на роль лидера партии войны.

Как ни странно, но и Кого, и Дзоми оба хранили во время дебатов молчание, не высказываясь ни за ни против. Пока императрица Джиа председательствовала на заседаниях, позволяя обеим сторонам провозглашать свою позицию, Фиро по-прежнему оставался в горах Висоти, отказываясь явиться в столицу и открыто противостоять регенту.

Наконец императрица Джиа нарушила свое продолжительное молчание.

– Решение отправляться на войну или искать мира не из тех, что легко принять. Император Рагин говорил, что при принятии любого решения первейшим критерием должно служить благо народа Дара, а следующим по значимости – устойчивость трона. И только если прочие факторы уравновешивают друг друга, могут быть приняты в расчет предпочтения персоны, на этом троне сидящей.

Спорящие чиновники и генералы с досадой переглянулись. Императрица процитировала комментарий Поти Маджи к весьма пространному трактату Кона Фиджи «Справедливый монарх». Но апеллировать в такой момент к великому мудрецу (пусть и через слова Куни Гару, имевшего привычку толковать высказывания древних мыслителей весьма оригинальным, нетрадиционным способом) означало все равно что вообще ничего не сказать: обе стороны могли привести эту цитату в поддержку своей позиции.

– Однако народ Дара – не однородное общество, – продолжила императрица. – Когда на одной чаше весов интересы меньшинства, а на другой – большинства, меньшинство должно уступить.

После того как первоначальное ошеломление прошло, по Большому залу для приемов побежали жадные шепотки, подобные шороху осенних листьев на ветру.

Когда дебаты возобновились, тональность их разительно переменилась. Речь императрицы обозначила конфликт ратующих за мир и за войну партий как противостояние между интересами населения главных островов и обитателей Неосвобожденного Дара.

Сердца Тана Каруконо, Пумы Йему и других полководцев наполнились отчаянием. Возможно ли, чтобы стремление обитателей двух островов обрести свободу было принесено в жертву желанию населения остального архипелага Дара жить в безопасности и достатке? Попросту предложив мерило, дабы взвесить значимость предложений каждой из партий, императрица предрешила тем самым исход дискуссии.

Между тем два необычайно влиятельных в Дара человека, премьер-министр Кого Йелу и секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, по-прежнему в безмолвии стояли по обеим сторонам Большого зала для приемов. Хотя вокруг продолжалось оживленное обсуждение, они избегали встречаться друг с другом взглядами.

Отправленный Дзоми почтовый голубь доставил вести о новом мирном договоре императрицы с льуку в деревушку Тиро-Козо: там, в долине глубоко в горах Висоти, располагался тайный лагерь императора Монадэту.

Дочитав письмо Дзоми, Фиро поднес его к свече и смотрел, как пламя охватывает шелк, а восковые логограммы оплывают и сливаются, превращаясь в бесформенное пятно.

Фиро намеренно не поехал в Пан в момент кризиса. Дворец был для императрицы Джиа все равно что башня в игре в дзамаки, причем она заранее тщательно расставила все фигуры для предстоящей партии. Прямое столкновение, рассудил молодой император, принесет в данном случае больше вреда, чем пользы.

Но за стенами замка имелась более просторная доска дзамаки, а сам Фиро напряженно трудился на протяжении двух последних лет, как в Тиро-Козо, так и за ее пределами. Все это время Дзоми Кидосу и Тан Каруконо тайно учили императора, помогая ему расставлять свои фигуры.

На ум Фиро пришло стихотворение Ра Оджи, весьма почитаемого основателя школы Потока:

В Даму алая птичка фаэдо живет, Три года, в снегах бесконечных, она не поет. Но раз поутру ее голос плывет, Вещая про солнца скорый приход. Тогда замирает природа тотчас И слышится только фаэдо глас.

Даже при наличии самых лучших советников, вести игру – задача государя. Готов ли он вылупиться из кокона напускной незаинтересованности? Сколько можно выжидать, когда наступит его время?

Каковы последствия избранной им тактики? Фиро призадумался. Два года тому назад Дзоми согласилась помочь императору Монадэту создать свою личную армию. Ему многого удалось достичь за это время, но он до сих пор находился в положении более слабого противника. Правда, с каждым днем ситуация менялась к лучшему. Получается, что время работает на него?

Однако, выплачивая льуку по новому договору вдвое больше дани, Дара поможет завоевателям тоже стать сильнее. Каждый минувший день – это день, когда жители Руи и Дасу страдают, умирают, приносятся в жертву ненасытному стремлению к жестокости.

Как там говаривала тетушка Гин? «Самым лучшим в мире планам рано или поздно приходится пройти проверку жизнью».

Кто знает, что пришлось пережить Тэре, какие лишения и страдания претерпеть, чтобы дать ему этот шанс? Так разве может он не воспользоваться возможностью, которую предоставила его сестра народу Дара?

Фиро достал из-под подушки маленький сверток и, развернув его, извлек пучок крошечных золотых булавок. Булавки были четырех видов и все украшены растительными мотивами: листья бамбука, сосновые шишки, цветы сафлора и орхидеи.

Рати Йера жила здесь, в Тиро-Козо, и каждый день работала вместе с ним. Теперь пришло время созвать остальных, чтобы помочь фаэдо расправить крылья. Фиро не ложился всю ночь, его писчий нож лихорадочно кромсал и резал воск. С первыми лучами солнца из укромной долины вылетели три почтовых голубя, каждый нес тонкую бамбуковую трубку, запечатанную воском, в который была закатана золотая булавка.

Первый голубь подлетел к окну маленького домика в Пане. Проворковав несколько раз, он постучал клювом о раму.

Мгновением спустя окно открылось, и из него выглянул весьма необычного вида мужчина, ну просто настоящий клубок противоречий. Волосы его были собраны в двойной пучок-свиток, как у токо давиджи, а длинные усы лихо закручены, как это было модно среди торговцев, презирающих книжное знание. Ярко-синяя мантия из дорогой материи выдавала человека со средствами, но это впечатление тут же рассеивалось, стоило взглянуть на покрывающие одеяние заплатки всех цветов и размеров, эти отличительные знаки нищего. В левой руке он держал писчий нож из отполированной слоновой кости, непременный атрибут члена ученого сообщества, но вот только с лезвия капал не горячий воск, используемый при написании серьезного эссе, а ароматный жир. Очевидно, мужчина воспользовался ножом, чтобы разделать жареного цыпленка, словно простой крестьянин.

То был не кто иной, как Види Тукру, Орхидея, с острым, как клинок, языком.

– Ага! – воскликнул Види. – Как раз к обеду!

Голубь наклонил голову и с укором посмотрел на нож.

– Ой, прости, пожалуйста! Я имел в виду, что ты присоединишься к трапезе, а не разделишь судьбу своего аппетитного кузена. В смысле, голубиное мясо тоже очень вкусное, просто… Не обращай внимания, я говорю ерунду.

Он впустил голубя, поставил перед ним блюдо с зернышками сорго и блюдце с чистой водой, после чего аккуратно отвязал от лапки бамбуковую трубку. Види извлек из нее восковую пробку с булавкой в виде орхидеи, постучал трубкой о стол и развернул выпавший сверток.

Пока птица клевала и пила, он читал.

Два года назад Дзоми привезла в Тиро-Козо Цветочную банду и представила ее участников Фиро, пояснив, что эти четыре весьма оригинальных персонажа могут оказаться для молодого императора незаменимыми союзниками.

Фиро сразу оценил силу Моты, изобретательность Рати, талант Ароны к перевоплощению и энциклопедическую образованность Види, который не только помнил наизусть все законы, но также знал великое множество способов их обойти. Однако значительно больше, чем незаурядные умения и способности членов Цветочной банды, молодого императора впечатлил их отказ сковывать себя рамками условностей и догматической этики моралистов. Обвинение в государственной измене нисколько не пугало эту четверку: они вломились в один из самых засекреченных исследовательских центров империи ради удовлетворения собственного любопытства и исполнения мечты своего друга. Как выразился Види: «Предать друга для меня преступление более тяжкое, чем бросить вызов трону».

Цветочную банду, в свою очередь, покорили искренность Фиро и полнейшее отсутствие в нем высокомерия. Он, как дитя, восхищался изобретениями Рати, решительно соглашался с критикой Види имперской бюрократии, разделял возмущение Моты, которого до слез огорчали несправедливое обвинение маршала Гин Мадзоти в предательстве и полнейшее равнодушие к ветеранам боевых действий, и весело смеялся и искренне удивлялся, когда Арона устраивала спектакли одного актера, изображая всякий раз по дюжине персонажей. Его не заботило, что Рати Йера от рождения принадлежала к райе, этой самой презренной из низших каст. Он не спрашивал, почему Види Тукру не хочет сделать карьеру, сдав имперские экзамены, – подобное поведение большинству людей казалось необъяснимым. Он просил Моту продемонстрировать свое боевое мастерство, после чего обнимал того, как брата, не обращая внимания на, что пот пачкает его мантию. Он восхвалял маски Ароны и с интересом слушал ее лекции по истории театра, никогда не видя в ней дешевую фривольную актриску. Фиро просто воспринимал всех четверых такими, какие они есть, угощал пивом и сидел, беседуя с ними, в неформальной позе геюпа, как среди равных.

Меньше всего Фиро походил на императора-отшельника или праздного принца. Скорее уж, Цветочная банда видела в нем взрослого ребенка, до сих пор радующегося представлениям уличных артистов, с интересом внимающего рассказываемым в чайных домах историям про добро и зло, свято верящего в то, что любые, даже самые сложные проблемы можно решить, если ты достаточно храбр и умен.

Несколько ночей кряду Цветочная банда провела в обществе Дзоми и Фиро. Они пили и увлеченно беседовали, не ложась в постель до тех пор, пока шафрановый рассвет не отдернет покрывало ночи. Фиро рассказывал им о своих мечтах избавить от гнета народ Неосвобожденного Дара, объединить заново Острова, возродить золотой век, когда абсолютно все, а не одни лишь избранные будут пользоваться благами свободы и справедливости.

– Мне не нужна власть ради власти, – говорил Фиро. – Моя государыня-тетушка обладает незаурядными организаторскими способностями, и народ Дара процветает под ее правлением. Но она слишком склонна искать мира с непримиримым врагом, слишком одержима стремлением договариваться с теми, кто договариваться не способен. Жители Руи и Дасу – это ведь тоже народ Дара, и нельзя приносить их в жертву ради высшего блага. Я не намерен взбунтоваться против императрицы Джиа, а лишь хочу заставить ее поступать правильно. Готовы ли вы примкнуть ко мне, как некогда талантливые мужчины и женщины Дара собрались под знаменем моего отца? Вместе мы построим лучший Дара – великую империю, купающуюся в свете истинного мутагэ.

Когда они остались одни, Види поделился с остальными членами банды своими сомнениями.

– Неудивительно, что Трон Одуванчика до сих пор остается пустым и скрыт под вуалью, – сказал он. – Хотя Фиро умен и обаятелен, он кажется недостаточно зрелым для императора, ему не хватает понимания оттенков серого цвета, что таятся в сердцах людей.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Арона.

– Я рассказывал ему о множестве известных мне законных способов, при помощи которых богатые наживаются на бедных. Он искренне возмутился и поклялся навести порядок: пообещал, что, как только разобьет льуку, займется реформированием законов Дара и поручит это дело мне.

– А разве не этого ты хотел?

– Нет… То есть, в общем-то, да, но все не так просто. Император Рагин некогда объявил вне закона платные юридические услуги. Но со временем институт платных адвокатов пришлось вернуть, потому что в его отсутствие пышным цветом расцвели различные злоупотребления. Любой шаг имеет определенные последствия, большую часть из которых невозможно предвидеть. Убеждение, будто любое зло можно искоренить благодаря одному лишь стремлению к добру, пробуждает в моем сердце… тревогу. Даже самые преданные министры, вооруженные самыми мудрыми в мире законами, будут поступать несправедливо, пока человеческая природа остается слабой и эгоистичной.

– Так ты желаешь, чтобы Фиро просто слушал твои жалобы и ничего при этом не предпринимал? – уточнила Арона.

– Нет, конечно. – Види покачал головой. – Но я хотел бы, чтобы он проявлял меньше оптимизма и больше смирения, больше понимания врожденных изъянов человечества. – Адвокат старался подобрать слова, которые лучше донесут его мысль до друзей. – Поясню на примере. Ну вот зачем Фиро открыл нам свою тайну, рассказал, что на секретной базе в горах Висоти дара выращивают боевых гаринафинов? Много ли ему известно о нас, чтобы настолько доверять? А вдруг мы лазутчики льуку?

– Дзоми думает, что мы способны помочь, а этого для императора довольно, – возразила Рати.

– Но так щедро разбрасываться доверием… это… э-э-э… – Види тщетно пытался найти подходящую формулировку.

– Император Рагин в свое время назначил Гин Мадзоти маршалом, потому что доверился суждению Кого Йелу, – вмешался в спор Мота.

– Это другое, – покачал головой Види. – Это просто легенда, а я убежден, что в жизни все не так просто, как в легендах.

– Молодой император отнюдь не глуп, – заявил Мота, обычно немногословный, но сегодня на удивление красноречивый. – За доверие платят доверием. Я однажды взбунтовался против маршала, но она позволила мне сражаться рядом с ней. Фиро такой же харизматичный и бесстрашный, как Гин Мадзоти. Тебе известно, что его старший наставник гаринафинов – льуку? Я разговаривал с этим человеком, его зовут Офлуро. Знаете, почему он помогает императору? Да потому, что вместо того, чтобы силой заставить Офлуро служить ему, Фиро не испугался предоставить ему свободу выбора и отпустить на все четыре стороны. Подобное величие духа пробуждает в солдатах любовь.

– Да вот только это срабатывает не во всех случаях, – вздохнул Види. – Может, Фиро и отличный военачальник, но он слишком уж доверчив и чересчур склонен видеть в любом человеке лучшее.

– Ну, положим, не в любом, – заметила Арона. – Фиро четко дал понять, что никакой компромисс с режимом Танванаки невозможен. Поработители Неосвобожденного Дара – это зло, а со злом следует бороться.

– Ну как же ты не видишь! – сокрушенно воскликнул Види. – Говорить в таких выражениях о добре и зле означает выдавать свою неприязнь к компромиссам… к неоднозначным решениям. Это не разумно и не мудро, а почти наивно. Фиро никогда не сравниться с регентом Джиа по части искусства политики, и боюсь, что из него получится ужасный правитель.

– На самом деле ты хочешь сказать, что Фиро не циник, – вмешалась Рати Йера. – Он дерзает без ограничений любить тех, кто любит его, и без оговорок ненавидеть тех, кто его ненавидит.

Види не рассуждал в этом ключе, однако понял, что пожилая женщина права.

– Но что дурного в том, чтобы верить в идеалы, как в отношении добра, так и зла? – спросила Рати.

– Ничего плохого тут нет. Просто мне не хочется, чтобы мы ввязались в некую затею, заведомо обреченную на провал, – ответил Види без всякого энтузиазма.

– Стебель бамбука – всего лишь ровная трубка, без хитрых изгибов и лукавых завитков. И тем не менее разве ты считаешь меня наивной? – осведомилась Рати.

Лицо у Види зарделось.

– Я вовсе не имел в виду, что…

Рати по очереди посмотрела на Моту, Арону и Види.

– Сосна отказывается склоняться перед любым налетевшим ветерком, но мы же не говорим, что Моте не хватает мудрости. Цветок сафлора чист и прост в своей окраске, но никто не сочтет Арону недалекой простушкой. Даже ты, языкастая орхидея, стремишься оказывать помощь простым труженикам-пчелам, а не предлагать нектар хищным злым богомолам, и я бы не решилась утверждать, что усилия твои обречены на неудачу.

Види ничего на это не возразил.

– Фиро обсуждал со мной разработку машин, предназначенных не только для военных нужд, но и способных в мирное время преобразить жизнь сотен тысяч, даже миллионов людей, – продолжила Рати. – Только вообрази, сколь широкое поле открывается для приложения моих умений. Хотя я знаю, что все будет не так просто, как говорит император, его искренняя вера вдохновляет меня и наполняет надеждой.

Мота и Арона согласно кивнули. Фиро тоже беседовал с ними насчет применения их талантов, посулив каждому блестящие перспективы.

– У тебя есть основания сомневаться, Види. Император не искушенный воспламенист и не сведущ в искусстве политических интриг. Но тут мы с ним родственные души. Мы любим друг друга, как братья и сестры, хотя и не связаны узами кровного родства. Любовь наша питается не расчетом или выгодой, но совместными идеалами стремления к знанию. Точно так же и любовь между императором и его солдатами коренится не в амбициях или тщеславии, но в вере в величие мутагэ, в стремлении улучшить мир.

– Путь к этой мечте полон тягот и опасностей, – проговорил Види. – И вполне может оказаться непроходимым.

– Есть сила в простоте, власть – в доверии и красота – в самых обычных словах. Ну а величие духа коренится в вере в свои идеалы, – возразила Рати. – Мне известно, что мир сложен, но некоторые вопросы на деле просты, как добро и зло. Я знаю, что сердца людей представляют собой запутанные лабиринты, однако мне надоело быть циничной. Фиро нарисовал передо мной картину будущего, в котором я, райе, буду значима для мира благодаря своему творчеству. Даже малейший шанс, всего лишь робкий лучик надежды, что мечта эта исполнится, стоят любых опасностей и риска. Я пойду за Фиро.

– Я тоже, – заявила Арона.

– И я, – сказал Мота.

Помедлив мгновение, Види кивнул:

– Кон Фиджи говорил, что подданные должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту. Я никогда не понимал значения этих слов, вплоть до сегодняшнего дня.

Подобно мастеру игры в кюпу, планирующему финал партии после самого первого хода, Дзоми расставила членов Цветочной банды в разных частях Дара, лучше соответствующих уникальному таланту каждого из них.

В то время как Рати Йера оставалась в Тиро-Козо, напряженно работая вместе с Фиро над перевооружением его армии, Мота Кифи и Арона Тарэ выполняли задания, путешествуя по всей стране. Види Тукру, как наиболее сведущий в устройстве бюрократической машины, получил назначение в Пан, где прославился как платный адвокат и создавал невоенные организации, призванные не хуже армии послужить делу императора.

В последних посланиях от Фиро не содержалось какого-либо определенного плана. В запутанной паутине придворных интриг, когда постоянно заключались и распадались союзы и возникали новые группировки, ситуация иногда менялась не по дням, а по часам, и молодой император, не будучи сам искушенным политиком, не считал себя вправе издалека раздавать советы участникам заговора. Посему он только обозначал стратегическую цель, предоставляя соратникам самим определять тактику, полагаясь на то, что всю предварительную работу они проделали заранее.

К тому времени, когда голубь довольно заворковал, а Види доел жареного цыпленка, в уме пронырливого адвоката уже возник новый замысел.

Отклонившись от привычной рутины, состоявшей в сведении знакомства с членами Коллегии адвокатов за чаркой вина и сборе слухов, Види Тукру направился в Императорскую библиотеку и приступил к розыскам в старинных архивах, обращая особое внимание на историю дипломатических отношений между государствами Тиро. Несколько часов спустя он вышел из хранилища с улыбкой триумфатора на лице. До ксанского завоевания, когда Семь государств беспрестанно враждовали между собой, Кокру в ходе одного из конфликтов семь лет кряду вторгался в Аму с наступлением сезона сбора урожая, причиняя немалые бедствия населению страны. Пэши, тогдашний король Аму, запросил у Кокру мира в обмен на уступку обширного района пахотной земли в Гэфике. Прибыл посол из Кокру, и договор, подтверждающий передачу территории, был скреплен печатью властителя Аму.

Посол Кокру отбыл домой, чтобы доставить договор своему государю. Но не успел он пересечь границу между Аму и Кокру, как знать, недовольная решением Пэши, устроила в Мюнинге переворот. Новая правительница Аму, королева-регент Ютефада, отрядила на границу конных гонцов, перехвативших посла Кокру и изъявших у него подписанный документ.

Последовавшая затем война тянулась несколько лет, унесла много жизней и серьезно ослабила и Аму, и Кокру, но Види в данном случае интересовало только одно: это событие подтвердило законность принципа, что подписанный договор вступает в силу, только будучи доставлен в столицу противной стороны. Прецедент сей был малоизвестен и почти не оброс комментариями, но любой законник с хорошо подвешенным языком знает, что важна не сама весомость прецедента, но знание того, к какой точке этот вес следует приложить.

Види отправился повидать Дзоми Кидосу. Они уединились в ее кабинете, отослали слуг и едва слышным шепотом проговорили всю ночь.

На следующее утро несколько почтовых голубей вылетели из Пана к Моте и Ароне, находившимся в тот момент в Гинпене.

После состязания между «Великолепной вазой» и «Сокровищницей» Арона Тарэ и Лолотика Тунэ, старшая куртизанка «Птичника», сделались партнерами в новом деловом предприятии.

Все началось с желания Лоло нанять Арону, дабы поучить ее девушек искусным техникам сценического макияжа и быстрой смены масок. После введения запрета на использование подневольного труда в домах индиго, в этих заведениях происходили незаметные глазу перемены. Совладельцы, которыми зачастую являлись сами работавшие там девушки, улучшали условия содержания куртизанок, защищали их и расширяли сферу деятельности, предлагая посетителям, помимо плотских утех, иные развлечения. Поскольку многие из девушек уже были превосходными танцовщицами и певицами, Лоло подумала, что «Птичник» можно задействовать для постановки бурлесков или даже серьезных драм и комедий для семейного просмотра.

Арона и Лоло подходили друг другу, как вода и рыба. У той и другой, как выяснилось, отцы погибли во время войны Хризантемы и Одуванчика, обеим пришлось с ранних лет зарабатывать, чтобы содержать семьи. Общность пережитого породила вполне естественное доверие друг к другу. Когда Арона излагала Лоло новую идею, та с восторгом принимала ее. Получать прибыль, принося одновременно добро, – что может быть лучше в этом мире?

Вот так и возникло развлекательное предприятие Ароны, получившее название «Мифы основания». Труппа, в состав которой входили девушки из «Птичника», ставила народные оперы и пьесы, воспроизводившие исторические эпизоды войны Хризантемы и Одуванчика, а также борьбы против льуку.

– Существует огромный спрос на истории о героях, который пока еще не удовлетворен, – провозгласила Арона.

Одним из первых их успешных начинаний стала народная опера «Женщины Дзуди», в которой рассказывалось о двух сестрах, Имури и Рогэ. Сначала они помогали Куни Гару и Мате Цзинду оборонять город от армии Танно Намена, подвозя к стенам камни и бревна и заботясь о раненых. Затем Имури поступила во вспомогательные войска Гин Мадзоти и достигла там высокого звания, а Рогэ между тем шпионила для Куни Гару в стане Гегемона. В момент триумфа Куни, после основания династии Одуванчика, сестры были с почестями отправлены в отставку. Казалось бы, живи и радуйся, но тут грянула беда. Вороватые чиновники прикарманили деньги Имури и объявили Рогэ изменницей. Оба семейства вынуждены были продать все имущество, чтобы подкупить беспринципных судей, снять с Рогэ ложное обвинение и освободить ее.

Затем две разоренные семьи обосновались в Гинпене, и все члены их усиленно трудились, пока им не удалось скопить достаточно, чтобы купить сообща тележку, на которой можно развозить пельмени. Хотя император Рагин старался проявлять заботу о ветеранах, две сестры, в результате нависшего над Рогэ несправедливого обвинения, ничего не получили. Но, напряженно трудясь и проявляя бережливость, они смогли постепенно обеспечить себе некоторый достаток. Их дети поступили в частные академии и усердно учились, а Имури и Рогэ стали уважаемыми старейшинами в своих кварталах.

Тут началось вторжение льуку. Имури без колебаний пошла на войну, записавшись добровольцем в воздушные силы.

– Зачем ты делаешь это, сестра? Зачем? – спрашивала безутешная Рогэ, у которой после тюремных пыток была покалечена рука. – Разве мы и так уже не претерпели достаточно ради Трона Одуванчика?

Имури отвечала ей песней:

– Привольно четыре раскинулись моря, Они безмятежны на долгие годы. Гусь летит через пруд, Крик за ним на ветру остается. Идет человек через мир, За собой оставляя лишь имя.

Нет гусю дела до чести и злата, до славы, амбиций. Мы – лишь звено в бесконечной цепочке любви поколений. Я не за троны сражаюсь, но говорю своим детям: «Вы – это Дара, А Дара есть вы. Никогда не сдавайтесь!»

Имури оказалась в числе первой волны воздухоплавателей, которые пожертвовали собой, взрывая огненными бомбами гаринафинов, и принесли Дара первую победу в войне против льуку. В финале оперы, когда в дом Рогэ доставляли последнее письмо, написанное Имури перед вылетом, вторая сестра падала на сцену, безутешно рыдая.

Затем она поднималась и, пока занавес закрывался, записывалась добровольцем в армию маршала Мадзоти, вместе со своим мужем, мужем Имури и всеми их детьми.

Зрители дружно смахивали с глаз слезы, в зале не было ни одного человека, кого представление оставило бы равнодушным.

Пьесы про войну не входили в число наиболее популярных в Дара постановок. Отчасти причиной были общеизвестные антивоенные настроения императрицы Джиа, что побуждало труппы избегать политически щекотливой темы. Но помимо прочего, это нежелание объяснялось также и некоей молчаливой договоренностью в культурных кругах. Люди поневоле испытывали стыд, осознавая, что всеобщее процветание в правление Сезона Бурь было достигнуто ценой уплаты дани льуку, что они оставили жителей Руи и Дасу на произвол судьбы, обрекли их на мучения. Но не было способа бросить этому стыду вызов, не обнажив трусость и эгоизм, скрывающиеся за маской добродетели каждого гражданина Дара, ибо все они без исключения были виновны.

В стремлении сгладить это чувство моралисты и воспламенисты изобретали причины для оправдания такого состояния дел: война – это крайнее средство для нецивилизованных индивидов; истинный патриотизм требует беспрекословного подчинения решениям трона; самой эффективной стратегией является побуждать льуку продолжать «торговлю» с Дара; покоряясь льуку, Дара на самом деле достигает высшей моральной победы; наиболее правильным ответом на агрессию является всеобщая любовь; ученым мужам не подобает притуплять свой ум мыслями об убийстве; всегда следует ставить себя на место врага и искать пути сближения интересов. И далее в том же духе.

Другими словами, в Дара, находившемся под властью Джиа, лучше было вовсе не говорить о войне. Но народная опера Ароны, неприкрыто сентиментальная и мелодраматичная, страстная, старомодная и искренняя, срывала эти циничные покровы, прославляя храбрость тех, кто сражался и жертвовал собой, и клеймила лицемерие всех, кто ратовал за мир ради своих корыстных интересов. Театральные критики и утонченные эстеты из лекционных залов академий пренебрежительно фыркали и характеризовали «Женщин Дзуди» как низкопробное, тупое развлечение на потребу набивающимся в театры летними вечерами простачкам, во рту у которых засахаренные обезьяньи ягоды, а в головах пустота. Для этих знатоков было очевидно, что оперу сочинили жалкие дилетанты, немногим лучше уличных скоморохов.

Тем не менее зрители продолжали толпами валить на представления: крестьяне, кухарки, торговцы, хихикающие влюбленные, почтенные старейшины, мелкая знать, школяры… Следует отметить, что Арона и Лоло не пожалели средств, чтобы сделать оперу как можно более зрелищной и впечатляющей: из алых домов и домов индиго набирали самых талантливых актеров и актрис; модные портные шили роскошные костюмы; в качестве консультантов и дирижеров нанимали вышедших на пенсию императорских маэстро. А благодаря специальным эффектам – многие из которых разработал Сэка Ту, один из самых пылких поклонников Лоло, – гаринафины и воздушные корабли смотрелись на сцене как настоящие: не было ни одного представления, чтобы несколько зрителей не хлопнулись в обморок от испуга.

Впрочем, все вышеперечисленное представляло собой лишь второстепенные детали. Главным было совсем иное: зрители шли на «Женщин Дзуди», потому что опера эта удовлетворяла эмоциональный голод, который они, сами того не зная, испытывали, заполняла трещину в их сердцах, которой они не чувствовали. Люди жаждали слышать истории о том, кто они есть.

Постепенно «Мифы основания» объехали с гастролями весь Дара и освоили другие средства представления. На гигантских экранах театров теней куклы изображали страдания жителей Неосвобожденного Дара, воспроизведенные по рассказам беглецов с островов Руи и Дасу. Несущиеся по рельсам огромные тележки, подобные тем, что были задействованы в «Великолепной вазе» в ходе третьего кулинарного поединка, давали седокам прочувствовать, каково было сражаться с гаринафинами на шелкокрапинных воздушных кораблях Гин Мадзоти. Арона даже наладила сотрудничество с так называемыми реконструкторами – любителями истории, которые собирались в свободное время, чтобы разыграть знаменитые битвы прошлого, используя бутафорские доспехи и деревянные мечи. Она сумела придать этому эксцентричному хобби некое подобие уважаемого занятия, заявив, что мероприятия сии проводятся не только развлечения ради, но также отчасти и с образовательной целью.

Золото и серебро, вырученные от всех этих предприятий, потоком лились в карманы совладелиц «Мифов основания» и делились поровну между «Птичником» и Ароной Тарэ. Арона отсылала большую часть прибыли в Тиро-Козо, ибо Фиро и Рати отчаянно нуждались в деньгах для оснащения частной армии. Остальное шло Моте Кифи, которому тоже требовались средства для ветеранских обществ взаимопомощи.

Подобного рода организации, как грибы после дождя появившиеся по всему Дара, были детищем Моты Кифи и Види Тукру. Недоверие императрицы Джиа к военным зашкаливало: дело дошло уже до сокращений пенсий ветеранам и отказа признавать их заслуги, даже символически. Министр церемоний, к примеру, не захотел учреждать знаки отличия для вышедших в отставку солдат и офицеров; теперь в их честь не проводилось никаких парадов или церемоний, даже в Новый год или в Праздник ухода за гробницами.

Однако Види, памятуя об опыте объединения арендаторов и рабочих, коллективных протестов против землевладельцев или хозяев мастерских, заявил, что вовсе не обязательно дожидаться признания сверху. Можно самим объединиться в ветеранские организации и опереться на уважение, которое питает простой народ к тем, кто не щадил своей жизни и «выложил зубы на доску» ради Дара.

Мота ездил по всей стране, организовывая местные отделения обществ взаимопомощи. Ветераны войн Дара собирались, чтобы поделиться общими воспоминаниями, рассказать о пережитом. Эти устные истории перекладывались писцами на бумагу (некоторые из них ложились затем в основу сценариев пьес и опер Ароны). Старые друзья, утратившие за долгие годы связь, вновь воссоединялись и собирали деньги, чтобы сообща помочь нуждающимся вдовам, вдовцам и сиротам: они оплачивали расходы на похороны и дорогостоящее лечение вроде шелкокрапинной терапии, покупали протезы и коляски для потерявших конечности или лишенных возможности ходить боевых товарищей. Ветераны проводили также сборы средств среди населения. Многие люди, патриотизм которых подогревался представлениями Ароны, охотно жертвовали деньги.

Хотя император Рагин в свое время проявлял заботу о своих ветеранах, выдавая им земельные наделы, бессовестные помещики и купцы при помощи разорительных закладных и ростовщических займов обманом завладели многими такими фермами. А вот участники войны против льуку вообще ничего не получили от императрицы Джиа. В результате большинство этих солдат и офицеров влачили нищенское существование, и в обществе Дара на них смотрели свысока.

С целью изменить ситуацию Мота изобрел особую систему табличек, отражавших персональные заслуги каждого из ветеранов. Вдова Васу и Арона стали предлагать скидки и особые места тем, кто предъявлял такие «почетные таблички», а вскоре их примеру последовали торговцы в Гинпене и других городах. Медленно, но верно отставные военные распрямляли спины и начинали более гордо шествовать по улицам Дара, а направленные на них взгляды теперь были наполнены уже не жалостью и презрением, но восхищением и почтением.

Помимо всего прочего, ветеранские общества выполняли еще одну функцию, известную только тем, кто заслужил доверие Моты: они вели набор на службу в личную армию императора Монадэту.

Ядро этой армии в Тиро-Козо составляла личная охрана Фиро. Солдаты гвардии отвечали за безопасность вождя, и многие прошли вместе с ним кампании по подавлению мятежей, начавшихся еще в правление Четырех Безмятежных Морей, когда император был совсем мальчиком. Вокруг этого проверенного временем ядра Фиро постепенно создавал оболочку из рекрутов, как правило идеалистов, в душах которых разглядел искру родства. Среди них были ученые, не преуспевшие на имперских экзаменах, потому что критиковали регента Джиа за пресмыкательство перед льуку, и меченосцы, чьи жалобы на недостаток героев в этом упадническом веке подслушал в таверне какого-нибудь городка путешествовавший инкогнито император. Были в их числе также и наделенные различными талантами люди, вроде членов Цветочной банды, которых рекомендовали Дзоми Кидосу, Тан Каруконо или другие доверенные союзники. Однако процесс набора, основанного на таких принципах, шел медленно и неровно, так что с каждым годом прибывало лишь небольшое число добровольцев.

А вот сообщества ветеранов, служивших примером героизма и самопожертвования, действовали как место притяжения для тех, кто обладал воинским духом и был готов откликнуться на призыв императора. Работая через сеть проверенных людей, Мота вскоре сумел организовать устойчивый приток в Тиро-Козо рекрутов, вливавшихся в ряды личной армии Фиро.

Едва получив записку от Фиро, Арона и Мота приступили к мобилизации своих ресурсов. К тому времени, когда Види и Дзоми довели до их сведения конкретный план, они уже были готовы действовать.

Мота разослал в ветеранские организации по всем Островам послания с указанием, что ему нужно собрать в Гинпене как можно больше членов этих сообществ. Арона, в свою очередь, обратилась к Рэдзе Мюи с просьбой стянуть в Гинпен всех выступающих в поддержку войны ученых. В основном это были люди молодые, выходцы из небогатых семей.

Дзоми подсказала Ароне, что из Рэдзы Мюи может получиться хорошая соратница, поскольку она наделена необходимым сочетанием амбиций и харизмы, а также способностью пойти на риск, возглавив движение заговорщиков.

– Она напоминает меня саму в молодости, – заметила секретарь предусмотрительности.

Арона высоко ценила мнение Дзоми, однако у нее имелась и еще одна причина доверять Рэдзе: эта молодая чиновница была большой поклонницей «Женщин Дзуди» и даже приобрела сезонный абонемент на представления «Мифов основания».

Въезжая в Гинпен, Айя Мадзоти даже и не догадывалась, что она попадает в ловушку, которую заговорщики готовили не один год.

Гинпен, шестой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

После долгих и бесплодных переговоров Айя отдала наконец солдатам приказ силой удалить со своего пути Рэдзу Мюи и остальных участников протестов.

Ученые и ветераны боевых действий сцепили руки и начали петь:

– Нет гусю дела до чести и злата, до славы, амбиций. Мы – лишь звено в бесконечной цепочке любви поколений. Я не за троны сражаюсь, но говорю своим детям…

Огромная толпа, наблюдающая за противостоянием, подхватила песню. Многие видели оперу «Женщины Дзуди», катались по рельсам на тележках, участвуя в воображаемом бою с гаринафинами, посещали представления реконструкторов или слушали, как ветераны рассказывают в чайных домах о былых кампаниях, демонстрируя шрамы и таблички с перечислением боевых заслуг. Трусливая капитуляция Джиа перед требованиями льуку резко контрастировала с представляемыми в театре Ароны героическими картинами, и народ желал выразить свой гнев и неудовольствие по этому поводу.

Когда солдаты Айи спешились и неохотно двинулись на протестующих, собираясь оттеснить тех с пути, толпа осыпала их криками:

– Позор! Позор! Позор!

– Вы должны с варварами-льуку сражаться, а не с аноджити!

– Видели беглецов с Руи и Дасу? Многие из них моложе вас, совсем еще мальчишки и девчонки, но они не побоялись восстать против льуку!

– Надо бороться за свободу!

Толпа напирала, угрожая смести две шеренги удерживающих ее солдат.

По мере сближения с возмутителями спокойствия солдаты заколебались и остановились, с мольбой глядя на Айю.

А та ухватила Рэдзу Мюи за воротник, оторвала верхнюю часть ее туловища от земли и рявкнула:

– Вели своему сброду убираться!

– Никогда! Если только ты не разорвешь этот унизительный договор, – заявила Рэдза. – Как можешь ты так поступать? Да твоя мать сгорела бы со стыда, увидев, что ты превратилась в комнатную собачку льуку.

«Я не предательница. Я обязана повиноваться императрице, хранительнице печати Дара».

Айя наклонилась так, что оказалась нос к носу с Рэдзой.

– Не смей приплетать сюда мою мать! – прорычала она. – Долг солдата – выполнять приказы государя.

– Только не тогда, когда эти приказы незаконны.

– Это. Государственная. Измена.

– Тогда арестуй всех, кто готов лечь поперек твоего пути. Да их здесь столько, что у вас просто-напросто тюремных камер не хватит.

– Предательница! Позор! – продолжала выкрикивать толпа.

– Мечи наголо! Разогнать их! – скомандовала Айя Мадзоти, оттаскивая Рэдзу в сторону.

Ее глаза налились кровью – от возгласов толпы внутри у Айи все кипело, а тень сомнения, все разрастающегося после разговора с Фарой, угрожала накрыть ее с головой.

«А вдруг Рэдза Мюи права? Что, если бы мама устыдилась, увидев меня сейчас?»

– Я не предательница… – пробормотала Айя, обращаясь сама к себе. – Я восстановлю доброе имя Мадзоти…

Войска снова двинулись на протестующих. Ученые и ветераны стояли, сцепив руки, с вызовом глядели на солдат и распевали еще громче:

– Вы – это Дара, А Дара есть вы. Никогда не сдавайтесь!

Толпа давила на шеренги солдат, как штормовая волна на волнолом.

– Арестовать их всех! – заорала Айя Мадзоти. – Это они предатели! Они! Прибегайте к силе, если понадобится!

Двое солдат схватили пожилого мужчину с деревяшкой вместо левой ноги. По бокам от него стояли, держа его за руки, двое молодых ученых. Старый ветеран сопротивлялся, и солдаты принялись силой вырывать его из живой цепи. После короткой схватки им это удалось: старик упал, до крови разбив о землю нос.

По толпе прокатился рев, похожий на раскат грома, а затем в воздух градом полетели различные предметы: огрызки фруктов, сырые яйца, гнилые овощи, мелкие камни, колотая галька, скинутые туфли…

Застигнутые врасплох солдаты, скорее ошарашенные, чем пострадавшие, попятились и спрятались за щитами. Вскоре щиты их покрылись пятнами от яичного белка, скорлупы, раздавленных плодов. Под ногами у растерянных воинов стремительно росла куча мусора.

Айя Мадзоти уже чуть ли не голос сорвала, побуждая войско немедленно разогнать толпу, но солдаты отказывались двигаться.

– Чего вы испугались? – заорала на них Айя.

– Я не боюсь, – ответил молодой солдат, повернувшись к ней. – Но я поступил в армию, дабы сражаться против пиратов и захватчиков, а вовсе не затем, чтобы толкать увечных ветеранов и обнажать меч против безоружных ученых. И я не хочу, чтобы моей матери было за меня стыдно.

Лицо Айи исказилось от унижения, и она залилась горькими слезами. Мусор, который швыряла вошедшая в раж толпа, пролетал над головой девушки, падал рядом и попадал в нее, а она лишь стояла, держа руки по швам, и безропотно сносила весь этот град.