В море к северу от островов Руи и Дасу, близ Стены Бурь, пятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (ровно десять лет спустя после предыдущего открытия прохода в Стене Бурь)

Город-корабль «Дар Торьояны» дрейфовал в спокойном море. Хотя до Стены Бурь еще оставались многие мили, сумбур, царивший на борту судна, словно бы эхом отражал бурление далекой гряды из воды и ветра, озаренной сполохами молний.

Корабль этот стал своего рода средоточием тех надежд и чаяний, от которых трепетали сейчас сердца буквально всех в Укьу-Тааса. Срок мирного договора с дара-рааки, неуклонно соблюдавшегося целых десять лет, истек в этом году. Хотя флотилии с данью продолжали прибывать в Крифи, привозя провизию и сокровища, а презренные варвары, чьи сердца были преисполнены жажды наживы, трусливо тыкались носами в грязь у ног льуку, не выказывая рвения воевать, однако все, даже жалкие соглашатели, как именовали приверженцы Кутанрово сторонников мирного сосуществования, понимали: в скором времени открытое противостояние между двумя сторонами неизбежно возобновится.

И то, какой окажется предстоящая война, решится именно сегодня, ибо наступил наконец день, когда Стена Бурь должна будет расступиться и пропустить давно ожидаемое подкрепление из Укьу.

Шаманы танцевали на палубе и на мачтах, где они висели и крутились на снастях с такой же легкостью, как на гаринафиньих сетках. Под оглушительный аккомпанемент грохочущих кактусовых барабанов, труб Пэа и завывающих костяных горнов шаманы, облаченные в украшенные перьями накидки и рогатые шлемы из черепов, вертелись и прыгали, воспроизводя великие подвиги былых героев и пэкьу льуку. Наро и кулеки, взбудораженные дымом тольусы, как завороженные наблюдали за повествовательными танцами. Время от времени они распевали хором:

– Дара-рааки нужно истребить! Дара-рааки нужно истребить!

Кутанрово Ага, капитан «Дара Торьояны», с удовлетворением и нарастающим волнением наблюдала за происходящим. Три года миновало с того памятного дня в Киго-Йезу, когда с ее подачи начался процесс сворачивания губительной политики мирного сосуществования, обрекавшей Укьу-Тааса на гибель. И за это время ей удалось достигнуть очень многого.

Очищение Укьу-Тааса от позорных пятен местной культуры было лишь первым шагом. Почти все святилища и храмы туземных богов на островах Руи и Дасу были снесены; все книги с покрытыми мерзкой паутиной слов-шрамов страницами разысканы и сожжены; использование языка дара теперь считалось преступлением, за которое не только казнили самого на нем говорившего, но и кастрировали всех близких виновника по мужской линии до третьей степени родства.

Следом начался куда более трудный процесс: нужно было напомнить чистокровным льуку об их священном превосходстве, побудить тогатенов стать достойными лучшей половины крови, текущей в их жилах, вбить в сознание туземцев, что они по природе своей ни на что не годные трутни, призванные лишь заботиться о благосостоянии благородных господ.

Поля земледельцев были обращены в пастбища для длинношерстных быков и шишкорогих овец (или, пользуясь определением Кутанрово, произошло освобождение порабощенной земли). Местных крестьян распределили по хозяйствам льуку, как обычный домашний скот. Появление на свет каждого чистокровного ребенка льуку отмечалось жертвоприношением Нальуфин Жестокосердной трех местных детей. Традиционный погребальный обряд варваров был запрещен, тогатенов и юношей-дара из числа местных, осквернивших могилы предков, прилюдно награждали. Пока стариков и детей держали в гетто под бдительным оком гаринафинов, всех годных к службе дара призвали в армию, велев им беспрекословно почитать Тенрьо и Танванаки как земное воплощение богов. Ученым, выступавшим в защиту земледелия, отрезали языки и отрубали руки, ибо людям не пристало копаться в грязной земле, словно кротам…

Буквально на каждом шагу Кутанрово приходилось сталкиваться с сопротивлением сторонников мирного сосуществования.

«Если ты уничтожишь поля и силой загонишь крестьян в армию, нам нечего будет есть», – предупреждала Гозтан Рьото.

«Ничего, мы затребуем из Пана больше дани», – парировала Кутанрово.

«Это лишь усилит нашу зависимость от того самого народа, который, по твоему утверждению, является нашим непримиримым врагом», – возражал Воку Фирна.

«Тем больше оснований создать армию, способную взять то, что нам принадлежит, когда дара-рааки откажутся отдавать это добровольно», – отвечала Кутанрово.

Танванаки председательствовала на этих дебатах, колеблясь, как флюгер на ветру. Но в конце концов всегда принимала сторону Кутанрово. А что еще ей оставалось? Ведь Кутанрово положила начало процессу необратимому, словно прилив, и у пэкьу не было иного выбора, кроме как плыть по течению.

Каждая очередная уступка пэкьу Кутанрово усиливала позиции ее непреклонных приспешников и ослабляла соглашателей, а потому тем становилось все сложнее сопротивляться. Страх и ненависть довлели повсюду, взаимно подпитывая друг друга. Любая политика террора порождает десятикратный террор с целью предотвратить взрыв вызванного ею недовольства.

После всего, что творили каратели Кутанрово, ни о каком мирном сосуществовании с туземцами говорить уже не приходилось. Танванаки просто не могла пойти на попятный, не причинив урона своей репутации в глазах остальных танов. Теперь, когда ожидалось прибытие нового флота Кудьу, пэкьу требовалось усилить свои собственные позиции, и у нее просто-напросто не оставалось иных средств заручиться поддержкой Кутанрово, кроме как всячески поощрять сторонников решительных мер.

Дара-рааки нужно истребить! Дара-рааки нужно истребить!

К тому же соглашатели вредили сами себе. Кутанрово случайно прознала, что Воку Фирна укрывает от карателей туземных ученых, выдавая их за своих рабов. Под пыткой один из этих вырезающих шрамы-слова дара-рааки сообщил еще более возмутительный факт: Воку Фирна продолжает сочинять стихи на классическом ано и называет своего учителя-дара непревзойденным мастером композиции.

В ходе обыска на месте прежнего поместья Воку Фирны – теперь превращенного в груду развалин – было обнаружено захоронение запрещенных варварских артефактов: предметы древности, книги, статуи туземных богов, картины, ритуальные сосуды и даже… свитки с перевспоминаниями. Сердце его оказалось непоправимо отравлено грязными дара-рааки. Он навеки запятнал свою честь. Подобное предательство не заслуживает пощады.

И все-таки Кутанрово не спешила ставить крест на своем старом политическом сопернике: он был льуку, и ей хотелось спасти его, если получится. Запретное добро свалили в кучу на штабель из поленьев, туда же поместили и связанных туземных ученых, которых укрывал Воку. Если он лично запалит костер, на котором сгорят вещи и рабы, она по-прежнему будет считать его своим братом.

«Я не стану этого делать, – заявил Воку Фирна. – У нас нет права искоренять тех, кто поселился здесь прежде нас. Мы не должны уничтожать перевспоминания и древние предметы дара. Даже адмирал Крита никогда не пытался стереть память нашего народа. Продолжив идти по этой тропе, ты навлечешь на наши головы гнев всех богов: и льуку, и дара».

С тяжелым сердцем Кутанрово приготовилась казнить этого предателя. Но Гозтан, страшась лишиться последнего крупного союзника, обратилась к пэкьу с ходатайством о помиловании. В результате Танванаки, которая всегда слишком уж прислушивалась к лживым советам старых друзей, даровала Воку Фирне жизнь. Правда, его лишили всех постов и титулов и приговорили к каторжным работам наравне с рабами-туземцами.

После этого случая даже Гозтан перестала открыто мешать великой работе Кутанрово по возрождению истинного духа льуку.

Среди танов поползли слухи, что, когда для Танванаки настанет час снимать духовный портрет, Кутанрово может стать следующим пэкьу вместо одного из тогатенов пэкьу-тааса. Кутанрово безжалостно пресекала эти возмутительные домыслы. Подобное непонимание приводило ее в ярость. Да, она стала самым могущественным таном, первой среди равных; да, она возвысилась до поста главного шамана, хотя была воином, а не говорящей с богами. Однако все это она сделала не ради личной выгоды, но с целью сподвигнуть Танванаки осознать, что ее долг – воплотить в жизнь мечту пэкьу Тенрьо и обратить Укьу-Тааса в новый рай для народа льуку.

Как можно не понимать этого?

Меньше всего Кутанрово думала о себе. И ее чрезвычайно радовало то, как сейчас обстояли дела в Укьу-Тааса. Теперь повсюду в Крифи, от Большого шатра до лачуг невольников, слышался только язык степи; каждый юный льуку умел управлять гаринафином и владел традиционным искусством войны, оттачивая боевые навыки на туземных рабах и мятежниках во время рейдов карательных отрядов; каждый ребенок-тогатен считал смыслом жизни сделаться хоть немного более льуку; многочисленное войско из туземцев поддерживало порядок в Укьу-Тааса, готовое исполнить любой приказ, отданный командирами-льуку. А поскольку все это сопровождалось регулярными кастрациями дара-рааки и резней их младенцев, тан имела основания надеяться, что со временем, быть может спустя всего лишь пару поколений, туземная кровь полностью иссякнет и мечта Тенрьо Роатана станет наконец явью.

Горячие слезы подступили к глазам Кутанрово. Ради своих детей и их детей, ради выживания народа льуку и прославления истинных богов, ей приходится сейчас терпеть подозрения и сомнения со стороны Танванаки, а также враждебность и злобу мягкотелых дураков вроде Гозтан и Воку. Но она сражалась и за их детей тоже и готова вынести любое испытание, дабы обеспечить надежное будущее для всех льуку в этой коварной стране.

И сегодня именно ей предстоит приветствовать прибывших с родины соплеменников. Отправленные на побережье, чтобы встретить подкрепление Кудьу и проводить сородичей в Крифи, Кутанрово и ее команда станут лицом Укьу-Тааса. Им предстоит впечатлить новичков тем, насколько успешно Танванаки продвинулась в исполнении своей миссии, и показать, как высок дух льуку на этой варварской земле.

«Пришло время добавить щепотку магии и сосредоточить внимание на происходящем», – подумала она.

Кактусовые барабаны, трубы Пэа и костяные горны стихли, шаманы замерли, взгляды всех наро и кулеков сошлись на Кутанрово Аге, стоящей на помосте у самого носа города-корабля.

Помимо шлема из черепа гаринафина, выдающего высокий ранг тана, на ней была объемная белоснежная накидка, сверху донизу обшитая круглыми предметами. Поверхностный наблюдатель из Дара мог бы решить, что это некий доспех из звеньев кольчуги или стальных пластин, но при более внимательном взгляде становилось понятно, что кругляши на одеянии вовсе не так безобидны: то были человеческие черепа, общим числом сто восемь.

Лурона-рьо-луротан (в буквальном переводе «шатер из голов-шатров») по традиции изготавливали из выбеленных черепов побежденных врагов. Поскольку льуку не имели привычки сражаться в доспехах, лурона-рьо-луротан представлял собой не боевое облачение, а наряд шамана, просившего божественные силы о помощи в битве. По преданию, охотница Диаса, ясноокая Палица-Дева, первой сшила такую накидку из черепов порочных людей Пятой эпохи, чья гордыня ожесточила богов. И лишь потом степные племена вновь примирились с богами, благодаря Кикисаво и его спутнице Афир (как известно, в конце концов эти легендарные друзья стали врагами).

Кутанрово воздела руки к небу и принялась выкрикивать:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо! Лурона-рьо-луротан сатен ра пэку, Сатен ра пэку! Пэгоз нара кита-кита.

Собравшиеся наро и кулеки постепенно присоединялись к одинокому голосу Кутанрово, и наконец даже палуба города-корабля завибрировала от их громоподобного рева и напоминающего потоп дыхания.

Не одна пара глаз увлажнилась, когда воины вспомнили опасное плавание через океан и последовавшие за этим жестокие битвы, позволившие им обеспечить себе опору в Дара.

– Кого боги любят превыше всего? Народ льуку!

Они надеялись, что их многочисленные товарищи, не дожившие до сего дня, улыбаются сейчас, глядя со спин облачных гаринафинов на сцену этого всеобщего торжества. Надеялись, что боги Укьу одобрительно кивают, видя Кутанрово в столь величественном наряде, в облачении из вражеских черепов.

– Что боги любят превыше всего? Землю Укьу!

Честно говоря, льуку давно уже не соблюдали традицию изготавливать и носить накидки из черепов, об этом упоминалось только в древних легендах. Даже Тенрьо Роатан, убивший тысячи тысяч людей – сначала в стремлении объединить льуку и низвергнуть ненавистных агонов, а затем во время длительного покорения дара-рааки, – не возрождал забытый обычай, считая столь мрачный символизм излишним, ибо его великие победы говорили сами за себя. Лучше оставить эту устрашающую картину седой древности в песнях и мифах, полагал прославленный пэкьу.

– Раскинь шатер голов-шатров, Раскинь его скорее! На свете нету ничего, Что мы свершить не в силах!

Но Кутанрово понимала, что в Укьу-Тааса недостаточно просто воспроизводить уклад жизни, принятый в Укьу. Чтобы целиком возродить дух льуку, который притупился за годы правления соглашателей, на чьей совести было немало ошибок и компромиссов, здесь им всем необходимо стать в некотором смысле «более льуку», чем у себя на родине. Оживляя старинные обычаи мифического и кровавого века, она и ее последователи стремились вселить еще больше ужаса в сердца аборигенов и сплотить завоевателей-льуку.

Так что накидка из черепов была только началом.

Позади помоста Кутанрово стояло на палубе около дюжины воинов-льуку, все в ранге наро-вотанов. На плечах у них покоились тяжелые палицы из китовой кости, утыканные акульими зубами. У ног их лежали семь пленниц из числа дара-рааки, единственные уцелевшие после последнего восстания на острове Дасу. Одурманенные соком тольусы и сонными травами, женщины были совершенно покорны, не в силах отличить собственные галлюцинации от кошмара, творящегося вокруг них.

Исполнив до конца вступительную песню, Кутанрово повернулась к наро-вотанам, охраняющим пленниц, и хлопнула в ладоши, отчего черепа на ее накидке застучали и защелкали, как поющие дюны в пустыне Луродия Танта.

– Да грянет музыка!

Двое воинов подняли одну из одурманенных пленниц и потащили к носу корабля. Они перекинули верхнюю половину ее тела через планширь и оставили так висеть над пенящимся морем. Остальные десять воинов выстроились позади в колонну.

Пленница стонала, не в силах понять, где находится. Вдали перед нею виднелась Стена Бурь, такая же нереальная, как и круговерть образов в ее голове.

Кутанрово замерла, дожидаясь, пока черепа на накидке перестанут постукивать друг о друга. Наро и кулеки затаили дыхание. Торжественная тишина окутала корабль. Тан кивнула выстроившимся в линию наро-вотанам.

Первый из них шагнул вперед и тяжелой палицей нанес удар по правой лодыжке пленницы. Смачный хруст ломаемой кости эхом облетел корабль.

Женщина пошатнулась, но наро-вотаны, стоявшие по бокам, поддержали ее. Мгновение спустя, когда боль пробилась сквозь затуманенный разум, раздался вопль – страшный, нечеловеческий, какой-то потусторонний.

Кутанрово повернулась к остальной команде судна и воздела просунутые под накидку из черепов руки:

– Боги Укьу, мы ищем вашей помощи в открытии Стены Бурь и умоляем даровать нашим вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса безопасный проход сквозь нее. Нет музыки более приятной, чем стенания гонимых перед тобою врагов, и мы предлагаем вам этот дар в знак нашей благодарности.

Вопли женщины с переломанной ногой постепенно стихли. Второй наро-вотан подошел к ней и обрушил зубастую палицу на левую лодыжку несчастной. И опять полный боли вой огласил воздух. Пленница билась и трепыхалась, как пойманная на крючок рыба.

Кутанрово кивнула, и наро-вотаны отпустили руки женщины. Пленница плюхнулась на палубу и снова закричала. Перебитые ноги отказывались держать ее.

Под бдительным оком Кутанрово остальных шестерых пленниц тоже перетащили на нос корабля. Одной за другой им ломали ноги, и их преисполненные муки вопли сливались с завываниями причудливого хора, возносящего под управлением тана хвалу богам.

Стоило лишь какой-нибудь из женщин перестать стенать, как один из наро-вотанов выходил вперед, дабы нанести ей новое увечье. Каратели были на редкость изобретательны: перебитые руки, сломанные пальцы, раздробленные ребра, удары шипастой палицей в интимные части тела, вспоротые животы, из которых, петля за петлей, вываливаются кишки… Только когда жертва не могла уже выносить пытку или переставала кричать, захлебнувшись собственной кровью, наро-вотан обрывал ее жизнь точным ударом палицы по черепу.

Когда ритуальное жертвоприношение завершилось и последняя из пленниц умолкла навеки, многие из наро-вотанов, наро и кулеков вздохнули с облегчением. Даже закаленным в боях бывалым воинам столь жестокие пытки показались чрезмерными.

Кутанрово улыбнулась наро-вотанам, заставившим пленниц исполнить песнь для божественной аудитории, и объявила:

– Боги довольны.

Наро-вотаны, лица которых нервно подергивались, кивнули в ответ.

Затем Кутанрово несколько раз громко хлопнула в ладоши.

Из помещений, расположенных под палубой города-корабля, начали вылезать шаманы, державшие в руках черепа, полные алых ягод. Сначала они, раздавая священные плоды, обошли наро-вотанов, а затем и остальных членов команды. Собравшиеся воины зачерпывали ягоды горстями, отправляли их в рот и жевали, словно бы стараясь утолить дикий голод, не обращая внимания на то, как кроваво-красный сок стекает по подбородку. Когда волшебство разлилось по жилам, льуку успокоились. Образы пирующих богов и гордых воинов на облачных гаринафинах заполнили их умы, а по всем членам заструилась бешеная энергия, ищущая выхода.

Кутанрово удовлетворенно рассмеялась. Ягоды тольусы были удачной находкой. Ну что же, от этих пиратов есть хоть какой-то прок.

Тайные сделки Танванаки с морскими разбойниками всегда тревожили ее. Настойчивое стремление пэкьу заполучить опытных мастеров дара выдавало, на взгляд Кутанрово, недостаток веры в традиции льуку. Тем не менее она неохотно согласилась с Танванаки, что набранное из туземцев войско следует оснащать туземным же оружием: не хватало еще позволить варварам летать на гаринафинах или воевать костяными палицами.

И все-таки Кутанрово Ага внимательно приглядывала за пиратами, склонными наживы ради провозить в Укьу-Тааса контрабанду: по большей части это были резные фигурки ложных богов, освященные в храмах на не покоренных пока еще островах Дара, и книги с изречениями мудрецов ано, которые высоко ценились среди туземных чиновников, продолжавших тайком придерживаться своих варварских обычаев.

(Честно говоря, Кутанрово страстно желала избавиться от всех этих чиновников-аборигенов, но они, словно пастушьи собаки, помогали удерживать в подчинении многочисленное подневольное население. «Нам нужно прореживать стадо и все сильнее сокращать число грязных дара-рааки, – размышляла тан. – В этом залог решения всех проблем».)

Именно у таких вот промышляющих контрабандой пиратов Кутанрово и конфисковала первую партию особых ягод тольусы. И ее удивило вовсе не то, что это растение распространилось на других островах Дара – в конечном счете в Укьу-Тааса их запас доставили с полосы земли на острове Полумесяца, – а то, какими круглыми и сочными были эти плоды: куда более привлекательными, чем ягоды той привычной разновидности, которую выращивали под надзором войск на плантациях на Руи и Дасу.

Кутанрово мгновенно разглядела еще одну возможность усилить свою личную власть. Тольуса являлась важнейшим компонентом, необходимым для здоровья и размножения гаринафинов, и скудные запасы этих ягод в Укьу-Тааса находились под контролем Гозтан Рьото, последней еще удержавшейся у власти сторонницы политики мирного сосуществования, поскольку именно ей Танванаки поручила командовать отрядами всадников на гаринафинах. Но помимо этого использование тольусы входило в религиозные обряды, и Кутанрово приходилось выпрашивать ягоды у Гозтан, а та расщедривалась крайне неохотно. Будь в распоряжении у Кутанрово запас тольусы, она перестала бы зависеть от ненавистной соперницы и еще на шаг приблизилась бы к полному низвержению той.

Однако ее план сохранить конфискованный у пиратов груз тольусы только для себя едва не сорвался. Безымянный шпион Танванаки прознал о контрабандистах и уже собирался доложить о находке пэкьу. Кутанрово перехватила его в последний момент и постаралась переубедить: ну какой смысл беспокоить пэкьу по таким пустяковым делам, когда у нее забот и так полон рот!

Однако ни уговоры, ни угрозы не помогали. Шпион не допускал даже мысли что-либо утаить от Танванаки. Она – богиня, непогрешимая, вездесущая и всеведущая… Наслушавшись достаточно, Кутанрово просто-напросто убила его.

Вообще-то, тану не по душе было поступать так с собратьями-льуку, но этот человек всегда внушал ей беспокойство. Без роду без племени, без имени, он попросту не вписывался ни в какие привычные рамки. А то, что этот тип вдобавок был отличным пловцом – неслыханный талант среди льуку, – лишь еще больше настораживало: с этим парнем явно что-то не так. В общем, Кутанрово давно уже хотела избавиться от него.

Честно говоря, больше всего тан опасалась того, что шпион этот служил глазами и ушами Танванаки и мог докладывать ей в обход самой Кутанрово. Она уже постепенно заменила охрану и прислугу Танванаки, внедрив повсюду своих людей, но так и не смогла убедить пэкьу передать под ее начало того безымянного шпиона.

Кутанрово считала важным оберегать пэкьу, тщательно контролируя получаемую ею информацию. Факты никогда не существуют сами по себе, они формируются восприятием. А потому очень многое – объем собранного урожая, число убитых туземцев, поголовье стад и отар и прочее – требовало надлежащего контекста и интерпретации, чтобы быть (правильно) понятым как свидетельство успеха карательной политики Кутанрово. Танванаки и без того частенько критиковала Кутанрово и не прислушивалась к ее доводам. Позволив пэкьу получать сведения, предварительно не подвергнув их должной фильтрации, означало сделать ее уязвимой к обману и манипуляциям со стороны коварных соглашателей.

Все зависит от точки зрения. Если хорошенько подумать, то убийство безымянного шпиона было со стороны Кутанрово высшим актом преданности интересам государства. Что ж, она готова обагрить руки кровью льуку, если это позволит уберечь пэкьу от роковых заблуждений.

Именно поэтому она обвинила в гибели шпиона туземных вредителей и, дабы утешить сильно опечалившуюся Танванаки, проявила необычайное рвение, истребив целую деревню.

Принесенные ею жертвы оказались не напрасными. Изъятые у пиратов ягоды действовали гораздо сильнее традиционной разновидности тольусы, а употреблявшие их говорили о более продолжительных и ярких грезах-видениях, делавших их ближе к богам.

Кутанрово сочла новый сорт тольусы своего рода знамением свыше. Если растение из Укьу сумело не только укорениться в Дара, но и измениться к лучшему, не означает ли сие, что народ Укьу тоже приживется здесь и сделается еще сильнее и могущественнее, чем был прежде? Льуку из Укьу-Тааса станут более льуку, нежели те их сородичи, что остались дома, в точности как она и предвидела.

На вопросы о том, где они взяли ягоды, пираты отвечали уклончиво, и Кутанрово понимала их нежелание говорить правду. Среди дара-рааки буквально все, даже бандиты, одержимы наживой – ну что за презренная нация. Ничего, не важно: как только весь Дара будет полностью завоеван, льуку найдут плантации тольусы и получат столько ягод нового сорта, сколько захотят. А покамест, рассудила тан, нелишним будет подсказать пэкьу потребовать от трусливой Джиа больше дани золотом, часть которой осядет в ее личных сундуках и пойдет в уплату пиратам за доставляемый тайком груз.

Вот из каких соображений Кутанрово сохранила сведения о новом источнике в тайне. Она увеличила количество тольусы, необходимой для религиозных церемоний, и щедро раздавала ягоды в награду воинам, а также тогатенам (и даже некоторым особо приближенным и преданным туземцам), которые предложили наиболее действенные способы продвижения интересов льуку. Так, к примеру, туземец Вира Пин получил немного тольусы, когда выдвинул идею, чтобы каждая местная деревушка установила искусно сделанную статую Танванаки, соперничая в проявлении верноподданнических чувств. Теперь каждое утро все жители деревни обязаны были приносить клятву верности перед изображением пэкьу, а по вечерам исповедоваться ей в содеянных за день грехах.

Волей случая, новые ягоды также сыграли на руку Кутанрово в осуществлении ее проекта сделать льуку более льуку, чем прежде. Шаманы говорили, что теперь чувствуют себя ближе к богам, воины сообщали о необычайном приливе силы и энергии, а тогатены полагали, что чудесное снадобье помогает им приблизиться к корням льуку. Единственными противниками в данном вопросе оказались, по иронии судьбы, уцелевшие сторонники мирного сосуществования, которые утверждали, будто столь широкое и повсеместное использование тольусы не соответствует традициям льуку.

Но Кутанрово не считала достойным даже отвечать на этот жалкий скулеж соперников.

Теперь, когда все пришли в подобающее празднеству настроение, Кутанрово решила довести церемонию до кульминации.

– Давайте поприветствуем наших вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса должным проявлением духа льуку!

Снова зазвучала музыка, начался танец. Шаманы ловко вертелись и прыгали все выше, а вошедшие в раж музыканты играли все громче. Наро и кулеки воздели костяное оружие и принялись стучать им по мачтам и планширю, топая ногами по палубе.

Кутаново простерла руки к Стене Бурь, словно бы обращаясь с мольбой непосредственно к волнам и ветру, и провозгласила:

Ку на гозтенва ва пэфир! Ку на татенва ва пэфир!

«Да, – подумала она. – Все правильно. Разве не можем мы построить рай собственными руками? Разве не можем открыть Стену Бурь силой собственных голосов? Дух льуку несокрушим!»

Молитва, подхваченная и многократно усиленная, ибо каждый из находившихся на «Даре Торьояны» орал во всю глотку, разносилась с города-корабля подобно раскатам грома.

Стена Бурь задрожала, готовая явить новый этап великого завоевания льуку империи Дара.

В это самое время где-то далеко за горизонтом, к востоку от «Дара Торьояны», адмирал Тан Каруконо расхаживал по палубе крохотного рыболовецкого суденышка «Тору-ноки». Несколько стражников, переодетых рыбаками, напряженно вглядывались в пустынное море.

Никаких других кораблей, кроме «Тору-ноки», здесь не было. Учитывая, что срок мирного договора с Неосвобожденным Дара (который льуку именовали Укьу-Тааса) истек, буквально все, от императрицы Джиа и премьер-министра Кого Йелу до младших клерков из Коллегии адвокатов, полагали разумным воздерживаться от любых действий, которые Танванаки могла истолковать как провокацию. Поэтому Тана Каруконо никак не могли сопровождать военные суда, в том числе механические крубены и воздушные корабли.

Он был здесь вовсе не с целью начать военные действия, а просто для того, чтобы наблюдать.

Постаревший адмирал смотрел на север, на закручивающиеся колонны из воды и облаков. Он не молился ни одному из богов Дара, хотя, казалось, различал их очертания в этих постоянно движущихся тайфунах и слышал их голоса в далеких раскатах грома. Годами наблюдая за работой великих инженеров империи – сначала своего старого друга Луана Цзиаджи, а затем его ученицы Дзоми Кидосу, превзошедшей учителя, – Тан Каруконо пришел к убеждению, что в прогнозах на будущее разумнее доверяться непонятным символам и запутанным математическим расчетам, нежели расплывчатым знамениям богов. Если Дзоми Кидосу говорит, что сегодня Стена Бурь откроется, это так же верно, как и то, что солнце заходит на западе.

Другой вопрос: какими окажутся последствия? Кто появится из-за Стены Бурь? Однако адмирал знал, что это было определено еще больше года тому назад, поскольку требуется целый год, чтобы проделать путь из Укьу в Дара по водам великого опоясывающего течения.

– О сиятельная принцесса Тэра, – пробормотал он. – Жребий брошен, и стрела слетела с тетивы. Достигла ли ты успеха?

Затем Тан Каруконо воззрился на Стену Бурь и призадумался: так или иначе, совсем скоро судьба Дара в очередной раз переменится под воздействием внешних обстоятельств.