День праздничный, жаркий. Поле ровное, зеленое. На зелени чугунный обрубок. Болотовцы придвинулись к полю, пестрели цветной радугой.

 В центре -- артельные. Тут и Катерина. Она вошла в артель, вложила доставшееся ей после раздела с братом имущество. Семенов отделился от артельных, подошел к трактору, осмотрел его деловито, плотно уселся на сиденье, сдвинул кепку на затылок, взялся за рулевое колесо, повернулся к людской пестроте. Пробасил:

 -- Трогать?!

 Митрий вскинул руку.

 -- Валяй!

 Семенов повернул рулевое колесо. Чугунное чудовище вздрогнуло, толкнулось вперед. Людская волна ахнула, глаза расширились. Выкрики:

 -- Пашет!

 -- Пашет!

 Чудище ползло по зеленому полю, клокотало стальным сердцем, выбрасывало из хвоста дым, а из-под железной лапы, из-под острых лемехов вырывался широким ручьем чернозем, вскипал бурным потоком и ложился черной грядой.

 Ребятишки метнулись за трактором. Комсомольцы гаркнули в один голос:

 -- Даешь поле!

 Бородатый мужик бросился мальчиком к вспаханной полосе, сунул руку в землю, жадно схватил полную горсть, взметнулся весь.

 -- Земля-то -- творог!

 К нему -- толпой. Хватали вспаханную землю, мяли в руках, нюхали.

 Откуда такая земля? Да ведь они веками тут, можно сказать -- вросли в землю. Каждый год взворачивают ее, а не видели такой земли. Разве когда лопатой докопаешься, а сохой -- нет. Ковыряй, не ковыряй -- серость одна: не то супесь, не то суглинок. А то нако, как взворочал, до самой целины достал! Эта уродит, подымет хлеб.

 Трактор сделал два круга и стал в самом центре. Семенов сошел на землю, а на трактор поднялся Митрий.

 Рубаха на нем красная, в глазах блеск, волосы -- развороченный чернозем.

 -- Товарищи, вы видели работу стального коня, вы видели глубину пахоты вскинутого им на поверхность чернозема!..

 Митрий все больше увлекался, призывней говорил. Да не один он -- поднимались Семенов, Настя, Катерина, Дарья, Махров, поднимался белый-белый дед.

 Он говорил по-старому, старческим голосом, что раньше крестьян забавляли только сказками, будто лучше жилось в давние времена -- богатыри помогали. А вот оно. Сказки превращаются в жизнь. И не Микула-богатырь, а комсомольцы, правнуки деда, делают эти сказки...

 Волнение людской массы все усиливалось, все ярче загорались глаза, все плотнее она сливалась. И после слов побелевшего деда не выдержал лед старой жизни -- взметнулась людская масса весенним половодьем.

 Неслись обрывки в десятках выкриков:

 -- Меня пиши!

 -- Меня!

 -- Меня!

 Небывалые на селе выкрики, невиданные дела удручали Килана. Он остановился позади массы, и шишковатое лицо его потемнело, тело сгорбилось, а в голове невеселые думы: не позволят ему теперь наживаться на самогоне.

 Прошли старые времена.