В конце пятнадцатого столетия Севилья была самым большим городом Испании. Она находилась недалеко от моря, на берегу большой реки, и купцы ее торговали и с северными странами, и с мусульманскими государствами африканского побережья, и с богатой Италией, и с Турцией. Кто только не толкался на ее набережных! Арабы в белых чалмах, привозившие пряности; иностранные офицеры, набиравшие солдат для своих армий; безработные матросы, искавшие службу; капитаны морских судов, побывавшие во всех частях известного тогда света; ловкие проходимцы, обдувавшие богатых дурачков; наемные убийцы, готовые за десять реалов подколоть кого угодно, -- все они тянулись в Севилью. Сюда же направлялись и предприимчивые смельчаки, снаряжавшие экспедиции в малообследованные области земного шара, ибо только в Севилье да еще, пожалуй, в Генуе могли они найти богачей, которые дали бы средства на такие рискованные предприятия. Здесь же действовали и помощники Колумба. В Кадиксе они строили корабли для его второго путешествия, в Севилье набирали матросов и солдат.

 С бьющимся сердцем подходил Франсиско к знаменитому городу, о котором он столько слышал. Вот уже показались высокие зубчатые каменные стены, а из-за них сверкнули крытые глазированной черепицей купола соборов и церквей. По дороге двигались бесчисленные обозы с сукнами, шелковыми материями, вином, оливковым маслом и кипами шерсти. Погонщики, переругиваясь, гнали стада овец и лошадей. На статных, богато убранных конях ехали важные гранды, и тут же трусили мелкой рысцой на тощих одрах мелкие дворяне, с трудом пролагая себе путь среди толп нищих, пригородных крестьян, ремесленников и странствующих монахов. В городских воротах была такая давка, что Франсиско чуть не сбили с ног.

 Наконец он очутился на узкой уличке, ведущей к центру города. Пройдя квартала два, он увидел на перекрестке странную процессию, пересекавшую улицу. Впереди шли, с трудом передвигая ноги, три фигуры, одетые в широкие белые балахоны. Руки у них были скручены веревкой, лица закрыты куском белого полотна с вырезами для глаз, на головах торчали острые белые колпаки. Их окружало человек пять солдат, а за солдатами шли двенадцать доминиканских монахов во главе с их начальником, по-видимому настоятелем монастыря. Монахи пели заунывный гимн, который поется на похоронах, и следовавшая за ними огромная толпа тихо вторила хору.

 -- Что это такое? -- спросил Франсиско соседа.

 --- Сегодня святая инквизиция жжет на костре трех еретиков.

 При слове "инквизиция" Франсиско невольно вздрогнул. Он много слышал об этом страшном церковном судилище, которое разыскивало и предавало казни ведьм, колдунов и отступников от христианской веры. Судьи его раза два побывали и в Трухильо, но Франсиско, проводивший большую часть года в горах, ни разу еще не видал инквизицию за работой. Он пошел вслед за процессией.

 Дойдя до площади, где возвышался знаменитый севильский собор с его тысячей колонн, процессия остановилась. Посредине площади был сложен из дров и сухих ветвей костер, на верхушку которого вела маленькая лестница. В центре костра был укреплен толстый деревянный столб. Солдаты взяли под руки осужденных и повели их по лестнице. Осужденные не сопротивлялись. В течение трех дней их подвергали таким мучительным пыткам, что теперь они вряд ли даже сознавали происходящее. Осужденных приставили к столбу и крепко' привязали к нему веревками. Солдаты сошли с костра. Над примолкшей толпой отчетливо пронесся голос настоятеля:

 --Каешься ли ты, Эрнандо Перес, в том, что, приняв- христианскую веру, ты, по внушению дьявола, снова вернулся к обычаям иудейской религии?

 Привязанный к столбу человек молчал.

 --Каешься ли ты, Хуана Бласко, в том, что с помощью дьявола отнимала молоко у коров и продавала волшебные амулеты, предохраняющие от чумы и яда?

 Франсиско похолодел, вспомнив о висевшем у него на спине амулете. Дрожащим, едва слышным голосом женщина отвечала:

 --Клянусь пресвятой девой, не отнимала. А амулеты- купила на рынке у алжирского пирата.

 --Теперь клятвы бесполезны. Ты под пыткой призналась в своем злодеянии. А ты, Мерседес Оливарес, каешься ли в том, что втайне обратилась к вере нечестивых мусульман и вступила в договор с дьяволом и каждую пятницу вылетала из трубы верхом на помеле?

 Женщина заговорила быстро, захлебываясь, как будто в бреду:

 -- Грешная я, грешная, грешная... У мавров, проклятых мусульман, белье стирала, за коровами ходила. По пятницам нечистое мясо у них жрала. И каждую неделю во сне приходил ко мне сатана. Приходил, приходил, приходил, и деньги показывал, и звал к себе. Помело, помело, помело, чисто метет, высоко летает...

 Женщина на минуту остановилась и вдруг заголосила на всю площадь:

 -- Деточки, мои деточки! Куда вы денетесь без меня, мои милые крошки? Карменсита, Ниэвес, Эрнандо! Сжалься над ними, 'Пресвятая дева! Накажи меня, грешную, проклятую, а их-то за что же? Матерь божия, их-то за что же? Ведь они...

 Женщине не дали договорить. Настоятель поднял распятие.

 По этому знаку солдаты поднесли к костру горящую, облитую смолой паклю, и дрова запылали. Монахи громко запели похоронный псалом, заглушавший стоны жертв. Высоко к небу взвились языки пламени, а густой черный дым скрыл от глаз и столб и привязанных к нему людей. Скоро середина костра обвалилась, почерневшие трупы исчезли под грудой угля, и толпа стала расходиться. Погибших никто не жалел.

 Колдуны и еретики, отступившие от католической веры, должны погибнуть в огне -- в этом не сомневался никто из присутствовавших.

 Франсиско тоже в этом не сомневался. Судьба сожженных его мало трогала. Но он решил снять со спины амулет и зашить его в куртку на самом незаметном месте. Через полчаса он уже забыл о казни и весело ходил по улицам, прислушиваясь к разговорам прохожих. А разговоры эти были интересные. Весь город толковал о новом путешествии Колумба и о чудесах открытой на западе Индии. Матросы высчитывали, сколько там можно заработать; оборванные дворяне клялись, что все как один поступят на службу к Колумбу и потом на индейское золото скупят половину Испании; севильские купцы уверяли, что в один год сбудут в новых испанских владениях все товары, завалявшиеся на их складах. А люди понахальней уговаривали менял дать им в долг небольшую толику, -- ведь они все, до последнего гроша, выплатят из своих будущих доходов!

 Вернувшись на родину, спутники Колумба далеко разнесли сведения о новых странах. О неисчерпаемых богатствах открытых островов рассказывали в каждом кабачке. А так как каждый старался к слышанному прибавить что-нибудь от себя, то из маленьких небылиц слагались сказки. Осторожный Франсиско понимал, что не все в этих россказнях правда. "Но ведь если даже половину откинуть, -- думал он, -- и то достаточно для бедного человека. Голых дикарей только дурак не победит, и если захватить какое-нибудь индейское княжество, то оно, право, будет лучше, чем отцовская ферма".

 Целую неделю ходил Франсиско по городу, выспрашивал бывалых людей. Его не интересовали ни чудесные здания мавританской постройки, ни севильские красавицы, ни костры инквизиции, ни пышные выезды грандов. Он все старался понять -- где же эта Индия и как там живут? Колумб говорит, что земля -- шар и что если поедешь из Севильи на запад, то попадешь в Индию, а если поедешь оттуда опять на запад, то вернешься обратно. Но- если так, значит на другой половине шара люди ходят вниз головой, как мухи по потолку? А вот Колумбовы солдаты ходили, как обыкновенно. И потом насчет золота: если там так много, зачем было выменивать его у дикарей? Не проще ли набрать целый корабль -- и домой?

 На эти вопросы Франсиско ни от кого не мог получить толкового ответа. "Поеду сам и все узнаю", решил он наконец и отправился к вербовщикам.

 Их было двое. Плутоватые, с бегающими, воровскими глазками, они походили не то на кабатчиков, не то на тех пронырливых писцов, которые толкутся около судов и за один реал строчат прошения неграмотным. Это были как раз те люди, против которых великий адмирал, Христофор Колумб, предостерегал своего ближайшего сотрудника, архидьякона Фонсеку, навязанного ему королем. "Вербовщики должны быть честные, -- говорил адмирал, -- и должны они набирать отважных солдат и честных колонистов-земледельцев, способных заселить и возделать новые земли". Хитрый архидьякон кивал головой и вспоминал намеки короля Фердинанда. Король, не желавший ссориться со своей супругой, не давал Фонсеке прямых приказов, но по отдельным, вскользь брошенным фразам легко было догадаться, чего он хочет от архидьякона. "Испанская корона дала Колумбу слишком много прав и привилегий, не выгодных для казны", "Сеньор адмирал, пожалуй, не прочь был бы сделаться индейским королем", "Если бы даже нашего адмирала постигла неудача, у нас нашлись бы опытные моряки, способные докончить его дело". Эти фразы, как будто случайно слетавшие с королевских губ, ясно показывали Фонсеке, как он должен выполнять порученное ему дело. В недомолвках Фердинанда, в его хмурых взглядах, в тоне его голоса опытный царедворец прочел приблизительно следующий наказ: "Нужно сделать так, чтобы второе путешествие Колумба кончилось неудачей. Следует набирать самый отъявленный сброд. Нищих испанских гидальго, жадных и завистливых, готовых из-за каждого пустяка устроить бунт, -- вот кого нужно послать в экспедицию. Если они и не погубят Колумба, то во всяком случае помешают успеху его затей. Тогда испанская корона лишит обесчещенного адмирала всех его прав и по более сходной цене найдет продолжателей его дела". В этом духе Фонсека и действовал. Выбранные им агенты-вербовщики -- дон Диего и дон Алонзо -- были мастера на темные дела и с полуслова, без долгих разъяснений, поняли, чего от них требовал начальник.

 Дон Диего и дон Алонзо заседали в портовом кабачке. Когда Франсиско подошел и изложил свою просьбу, они осмотрели его с ног до головы, переглянулись и долгое время молчали.

 -- На бандита не похож, -- шепнул дон Диего дону Алонзо. -- По-моему, он не сумеет справиться с индейцами.

 -- И вообще слишком скромен и молод, -- шепнул дон Алонзо дону Диего. --'Эти качества совсем не нужны в опасных путешествиях.

 -- Совершенно верно, дон Алонзо, -- согласился дон Диего и хитро улыбнулся. -- Ты не земледелец, Франсиско Пизарро? -- обратился он к вошедшему.

 -- Я скотовод из старого дворянского рода, -- отвечал Пизарро.

 -- И, конечно, еще ни разу не служил в солдатах? -- спросил дон Алонзо.

 -- Нет.

 -- Таких нам не надо. Предложи свои услуги здешнему кабатчику. Ему, кажется, нужен конюх, -- насмешливо проговорил дон Диего.

 Франсиско молча проглотил оскорбление и вышел на улицу. Планы его рухнули, но он не отчаивался. До осени еще много времени, думал он. Может быть, другие вербовщики окажутся сговорчивее. А может быть, удастся пробраться в Кадикс и хитростью проникнуть на какой-нибудь из кораблей. Ведь не выбросят же в море, когда флотилия отплывет, и он появится на палубе! Самое главное -- как-нибудь просуществовать до осени.

 Как жил Франсиско следующие три месяца, он и сам не мог бы толком рассказать. Смирив дворянскую гордость, он недели три прослужил конюхом на постоялом дворе, пока не поссорился с. хозяином. Недели две служил выездным слугой у богатого гранда. Гранд за что-то обругал его, Франсиско выхватил кинжал и тут же заколол бы обидчика, если бы его не обезоружил другой слуга. От гранда пришлось бежать. А потом начались случайные "заработки": иногда удавалось стащить фрукты у зазевавшейся рыночной торговки или обыграть в карты подвыпившего матроса. Но всего этого хватало ненадолго, и, когда настудил сентябрь и до отплытия Колумбовой флотилии оставалось всего три недели, Франсиско был так же далек от своей заветной цели, как и в первые дни пребывания в Севилье. И все-таки он верил в счастливый случай и ждал его. Цыганка предсказала ему богатство и власть -- не может быть, чтоб старуха обманула его!

 И в самом деле, в темную сентябрьскую ночь этот счастливый случай подвернулся.

 Только что пробило одиннадцать часов, и на улицах не было видно ни одного человека.

 Франсиско шел по глухому переулку, голодный и злой. В кармане у него не было ни гроша. Больше так жить нельзя, -- если и завтра ничего не найдется, придется записаться в солдаты у итальянского вербовщика. Вдруг Франсиско остановился. Впереди, на перекрестке, он увидел четырех закутанных в плащи людей, которые плотно прижались к стене дома и, по-видимому, поджидали кого-то. Франсиско уже хорошо познакомился с нравами Севильи и сразу сообразил, в чем дело. Очевидно, это были грабители, поджидавшие какого-то богатого человека.

 Тихо, как кошка, пошел вдоль стены Франсиско, стараясь ни одним звуком не выдать своего присутствия. На его счастье, почти напротив грабителей находился дом с большим балконом, далеко нависшим над улицей. Под балконом было темно, как в погребе. Франсиско прокрался туда и стал ждать. Минут через десять на другом конце переулка появилась фигура. Когда она проходила мимо фонаря, свет его осветил шляпу с голубым пером. "Он самый, Охеда", вполголоса проговорил один из грабителей.

 Чуткое ухо Франсиско уловило фамилию неизвестного. Охеда, тот самый Охеда, которому поручено командование одним из кораблей! Охеда, отпрыск старой аристократической семьи, любимец испанского двора, о котором говорит вся Севилья! Если его спасти от бандитов, он, наверное, ни в чем не откажет своему спасителю. А если сам получишь удар в сердце? Может и это случиться, но надо рискнуть -- другого такого случая не пошлет судьба.

 Франсиско вытащил кинжал и весь вытянулся, готовясь к прыжку. Охеда был уже в нескольких шагах от перекрестка. Один из грабителей подал знак, и все четверо бросились на свою жертву. Охеда не растерялся: он прислонился спиной к стене, набросил на левую руку плащ, взмахнул шпагой и приготовился к защите. Грабители обступили его и были так поглощены предстоящим боем, что и не заметили, как за спиной у них вырос новый противник. Франсиско изо всей силы ударил кинжалом одного, потом другого. Услышав крик, один из нападавших обернулся, и в это же мгновение шпага Охеды пронзила ему бок. Из четырех нападавших остался только один. Он мигом понял, что дело проиграно, бросился бежать и через секунду исчез во тьме переулка.

 -- Ты вовремя подвернулся, друг, -- проговорил Охеда, обращаясь к Франсиско. -- Не будь тебя, я бы сейчас был уже у чёрта в лапах, и он нес бы меня к сеньору сатане. Кто ты такой?

 Франсиско почтительно снял шляпу и назвал свое имя.

 -- Пизарро? Не родственник ли ты известному капитану Пизарро?

 -- Я его сын.

 -- А что ты тут делаешь?

 Франсиско вкратце рассказал о своих злоключениях. Охеда улыбнулся, потрепал по плечу нового знакомца и сказал:

 -- Было бы очень плохо, если бы из-за двух дураков-вербовщиков наша флотилия лишилась такого храброго солдата. Сволочи у нас набралось уже слишком много, а нам нужны хорошие вояки. Я тебя беру на свой корабль, а пока вот тебе на расходы.

 И Охеда протянул Франсиско кошелек с четырьмя золотыми дукатами.

 -- Это все, что у меня осталось, -- продолжал он. -- Я сегодня проигрался в карты. Казенные деньги на снаряжение солдат уже истрачены, а тебе надо одеться, приобрести коня и оружие. Но не беда, завтра я устрою тебе заем у знакомого ростовщика.

 Охеда сказал, где его можно разыскать, и распрощался. На следующий день, рано утром, Франсиско был уже у своего покровителя. Охеда повел его к ростовщику Хименесу, который согласился ссудить Франсиско под ручательство Охеды сто дукатов, с тем чтобы через год ему было возвращено сто шестьдесят. Под долговой распиской Франсиско поставил крест, а Охеда нацарапал свою фамилию. Через два дня Франсиско был в Кадиксе.

 Каждый день расхаживал он по верфям, где достраивались отправляемые в экспедицию корабли. Впервые в жизни видел он эти морские чудовища, которым предстояло пересечь семь тысяч миль водной поверхности и, преодолевая бури, грозы и смерчи, доставить в далекую Индию тысячу с лишним человек. Корабли были широкие, неуклюжие, громоздкие. Капитан и начальники экспедиции со своей свитой помещались в небольших каютах, построенных на носу и на корме, матросы и солдаты ютились в трюме, рядом с лошадьми, ящиками с провизией и товарами. Вмещали эти суда от пятидесяти до двухсот тонн. Самые большие из них были рассчитаны на двести человек солдат и экипажа.

 Кораблей было семнадцать. Многие везли только лошадей, а другие -- домашних животных, которых испанцы хотели разводить в Индии.

 Весь Кадикс был заполнен участниками экспедиции, которые целый день слонялись по набережной, а по вечерам гуляли и пили в кабачках. Настоящих земледельцев среди них было очень мало. Преобладали оборванные дворяне -- не то бывшие бандиты, не то бывшие солдаты, -- рассчитывавшие поправить свои дела индейским золотом. Большинство из них уже успело прокутить выданное вперед жалованье и перебивалось кое-как. Они должали трактирщикам, обыгрывали в карты простаков, тащили, что плохо лежит, -- словом, жили так, как жил Франсиско в Севилье. Многие уже выражали недовольство.

 -- Мы испанские гидальго, -- сплошь и рядом раздавались голоса, -- а этот Колумб, генуэзский моряк без роду, без племени, пожалованный ныне в чин адмирала и наместника Индии, два месяца заставляет нас торчать тут без дела. Сколько бы золота мы успели за это время набрать!

 -- Правда, правда, -- поддакивали агенты архидьякона Фонсеки. -- Если бы нашим начальником был испанский гранд, не то было бы. А от этого выскочки чего же хорошего и ожидать?

 Кроме солдат и матросов, в экспедиции было немало и монахов. По приказу высших церковных властей, в Кадикс прислали их до восьмидесяти человек во главе с аббатом (настоятелем) бенедиктинского монастыря Бернардо Бойлем. Они должны были обращать индейцев в христианство, строить церкви и искоренять языческие суеверия. Но в свободное от этих занятий время не возбранялось и выменивать стеклянные бусы и яркие дешевые тряпки на индейские золотые серьги и золотые ожерелья. Монахи тоже слонялись по набережным, а в вечерние часы не брезговали и портовыми кабачками.

 За десять дней до отплытия, назначенного на 25 сентября, в Кадикс приехал сам великий адмирал, чтобы следить за последними приготовлениями. Каждый день с раннего утра шел он в доки и осматривал каждый корабль, не упуская ни одной мелочи. Всюду сопровождал его Охеда, которому, как узнал впоследствии Франсиско, было поручено исподтишка наблюдать за Колумбом. Франсиско жадно всматривался в знаменитого человека. Толпа превозносила Колумба как героя, и королева Изабелла и король Фердинанд, совместно правившие Испанией, оказали ему столько почестей! Великий адмирал был высокий человек с большой бородой и длинными, с проседью, волосами. Несмотря на свои сорок семь лет, он держался прямо, ходил быстро, говорил громким и ясным голосом. Его высокий лоб прорезали глубокие морщины -- следы мучительных дум и пережитых тревог. Глубоко запавшие глаза горели. Скромная темная мантия с широкими рукавами и покрывавший голову простой черный берет делали его похожим не то на судью, не то на художника. И видно было, что этот человек всеми своими помыслами живет не здесь, в Кадиксе, а где-то далеко, в той великой заокеанской стране, которую открыл его отважный гений.

 Когда приехал великий адмирал, недовольные приумолкли. С раннего утра до позднего вечера на кораблях сновали плотники, корабельные мастера, грузчики с тяжелыми ящиками и мешками на плечах.

 Наконец все было готово. Накануне отплытия Колумб созвал матросов и солдат и обратился к ним с небольшой речью.

 -- Вас ждут великие труды, дети мои, -- говорил он. -- С тех пор как стоит свет, еще не предпринимали люди такого смелого дела. Два, а может быть, и три месяца мы не увидим земли. Два, а может быть, и три месяца нас будут поливать тропические дожди и бросать по волнам свирепые океанские ветры. Нас будет мучить морская болезнь. Мы будем тосковать по близким людям и родным городам, которых нам долго не суждено увидеть. Сегодня, накануне отплытия, подумайте о том, можете ли вы это выдержать. Сейчас еще есть время. Всякий, кто боится плыть со мной, может остаться. Я не буду взыскивать с него уплаченного вперед жалованья. Говорите же, кто идет и кто остается.

 Солдаты и матросы переглядывались. Некоторые в нерешительности мяли шапки и переминались с ноги на ногу, как будто желая что-то сказать. Но огромное большинство не думало об отступлении. На родине им нечего было терять, кроме заимодавцев. А впереди, за океаном, их ждало золото, плодородные земли, сотни индейских рабов, привольная жизнь. Конечно, опасностей много. Но, глядя на этого спокойного, строгого человека, всем, даже самым трусливым, казалось, что с таким вождем опасностей бояться нечего. И сотни глоток разом крикнули:

 --- Все едем, все!

 -- Я еще скажу вам несколько слов, -- продолжал Колумб. -- Индейцы, которых вы там встретите, -- некрещеные, жалкие дикари, лишенные света нашей католической веры. Но они все-таки люди, и, когда наши падре окрестят их, они будут ничем не хуже вас. Поэтому предупреждаю вас: я, наместник ее величества королевы Изабеллы и его величества короля Фердинанда, не потерплю насилий над жителями Индии. Вы должны относиться к ним с истинно христианской добротой и сделать их верноподданными испанской короны. За это я буду отвечать перед богом и перед нашим королем. Запомните это хорошенько и не заставляйте меня прибегать к наказанию.

 Франсиско с удивлением слушал конец Колумбовой речи. Да разве туземцев, которые не ходят в церковь и не бывают у исповеди, можно называть людьми? Голышей, у которых даже рубашек нет, разве можно ставить на одну доску с испанскими гидальго? Дикарь -- это животное, и с ним можно все сделать. Если не отбирать у него золото, незачем и лезть куда-то на край света.

 Оглянувшись на соседей, Франсиско понял, что и те думали то же. Некоторые тихо перешептывались, другие ухмылялись. А сзади кто-то вполголоса проговорил:

 -- Как бы не так! Как приедем в Индию, никто и не вспомнит об этих бабьих бреднях!

 Но возразить адмиралу никто не решился.

 Утром 25 сентября отслужили молебен. Архиепископ Кадикса благословил солдат и матросов на бранные подвиги во славу католической веры. На адмиральском судне взвилось знамя Испании. По сигналу, все отъезжавшие собрались на корабли, и при оглушительных криках десятитысячной толпы флотилия Колумба отплыла в море.