Когда сподвижники Пизарро узнали о содержании королевской грамоты, почти все они сочли себя обиженными и обманутыми, но больше всех негодовал Альмагро. Ведь он был компаньоном Пизарро, его правой рукой. Он надеялся, что Франсиско не забудет его заслуг, а Франсиско устроил так, что ему бросили обглоданную кость. Старый солдат хватался за шпагу, проклинал и коварного друга и королевский двор, и, если бы не посредничество де-Люке, дело дошло бы до поединка. В конце концов вкрадчивый падре -- ныне епископ -- уговорил раздраженного вояку.

 -- Договор остается в силе, -- уверял он его. -- Доходы будут делиться на три равные части. Если поход ваш кончится благополучно, твоя часть будет настолько велика, что ты забудешь и о должности и о жалованье.

 Этим же соображением утешали себя и прочие недовольные. Ропот понемногу стих. Но экспедиция оттягивалась: колонисты, напуганные рассказами о злоключениях прошлой экспедиции, шли неохотно, и вместо ста солдат в Панаме удалось набрать только пятьдесят. Общая численность отряда не превышала, таким образом, ста восьмидесяти человек. С такими силами мудрено было покорить целую империю.

 И все-таки Пизарро решил ехать. "В случае удачи набрать новые пополнения будет легко, -- говорил он брату Эрнандо. -- А если мы застрянем здесь еще на несколько месяцев, наши солдаты понемногу сбегут, деньги уплывут, и мы окончательно сядем на мель".

 В начале января 1531 года все три купленных в Панаме корабля покинули Панамский порт, и "новый крестовый поход против неверных", как выразился в своей напутственной речи отец Хуан де-Варгас, благополучно начался.

 Доехав до залива св. Маттео, Пизарро высадил отряд и по берегу /тронулся к югу. -Корабли двигались в том же направлении морем. После долгих и трудных переходов испанцы добрались до небольшого городка в провинции Коаке. Жители были не очень встревожены прибытием чужеземцев: о появлении белых людей давно уже говорили на побережье, и все те, кто имел с ними дело, превозносили их вежливость, щедрость и доброту. Таких людей бояться было нечего. По всей вероятности, Пизарро из осторожности и на этот раз вел бы себя так же, если бы не настоятельная нужда в подкреплении. Чтобы достать новых добровольцев, надо было показать воочию несметные сокровища Перу, следовательно, надо было грабить.

 Это было очень легко. Индейцы ничего не подозревали, и даже те из них, которые удалились в горы, оставили в домах все свое имущество. Сбросив личину, вежливые, добрые й щедрые белые люди принялись за работу: с мечом в руке вбегали в хижины, пригоршнями набирали золото, совали в карманы изумруды, убивали сопротивляющихся. Через два-три часа все хижины были пусты, а улицы и переулки завалены трупами. Зато золота навалили целую кучу, и рядом с ней набросали изумрудов и других драгоценных камней, которых так много было в этих местах.

 После столь удачного дела солдаты отдыхали, разлегшись около сокровищ. Спорили, сколько весит золото, высчитывали, сколько можно будет получить в Панаме за изумруды.

 -- О каких изумрудах вы говорите? -- спросил вдруг подошедший священник.

 Солдаты показали ему на кучу. Падре презрительно рассмеялся.

 -- За эти изумруды вам не дадут ни гроша, -- стал объяснять он. -- Это не изумруды, а простое стекло. Вы можете в этом убедиться, если попробуете разбить их молотком. От молотка изумруд не бьется, а стекло разлетается вдребезги.

 Принесли молоток, стали пробовать. Зеленые камешки разлетались на куски. Солдаты выругались и бросили фальшивые драгоценности. А когда золото снесли на корабль и городишко опустел, падре Рехинальдо незаметно пробрался к оставленной кучке и изумрудами набил себе полные карманы. Он знал, что на них наживет себе в Испании целое состояние.

 На корабле золото свалили в одну груду. Согласно обычаю конквистадоров, солдатам под страхом смерти запрещалось оставлять при себе хотя бы одну безделушку. Вся добыча должна была поступить к губернатору, который выделял из нее королевскую пятую часть, а остальное распределял между солдатами и их начальниками согласно чину и заслугам каждого. В городишке награбили на двадцать тысяч кастельяно (около трехсот тысяч рублей). Этого было достаточно, чтобы вскружить голову даже самым осторожным из панамских колонистов.

 Все три корабля отправились за пополнениями в Панаму, а Пизарро продолжал двигаться вдоль по берегу. Город Тумбес, так приветливо встретивший испанцев два года назад, был уже недалеко, но Пизарро не решался войти в него со столь незначительными силами и приказал бросить якорь у острова Пуна, находившегося в заливе. Жители острова приняли испанцев радушно. Они были лишь недавно покорены перуанцами и надеялись, что могущественные белые люди помогут им сбросить иго завоевателей. Мирные отношения продолжались, однако, недолго. Вскоре из Тумбеса приехала делегация, сумевшая убедить испанцев, что островитяне хотят заманить пришельцев в ловушку и при первой возможности истребить их. Пизарро приказал арестовать нескольких туземных вождей и выдал их делегации. Вожди были немедленно убиты.

 Это вероломство привело островитян в ярость. Отряду пришлось выдержать долгое сражение с тысячными полчищами туземцев, и, хотя индейцы были разбиты и отряд потерял всего двух человек, оставаться да острове было опасно. Как раз в это время из Панамы прибыло подкрепление, и Пизарро приказал немедленно высадиться на материк и итти в Тумбес.

 О высадке испанцев сейчас же узнали в городе. Вести этой никто не обрадовался: слухи о том, как вели себя белые в провинции Коаке, успели донестись до Тумбеса, и жители его прекрасно понимали теперь, чего им ждать от чужеземцев. Забрав, что можно, они бежали в горы, предварительно подпалив город со всех четырех концов. Когда испанцы вошли в него, вместо многочисленных хижин и обширных дворцов они нашли лишь дымящиеся развалины. Только в центре города виднелось единственное уцелевшее здание -- это был храм Солнца, который беглецы не решились поджечь.

 Во главе небольшого отряда, огибая разрушенные дома и шагая через обугленные бревна, преграждавшие путь, Пизарро направился к храму. Посредине площади на возвышении стояла высокая одноэтажная каменная постройка, сложенная из огромных тесаных камней, так плотно прилаженных один к другому, что пазы были почти незаметны. Над входом красовалась большая каменная плита, покрытая причудливой резьбой. Храм не пострадал от пожара. Уцелела даже тростниковая выкрашенная в яркий красный цвет крыша -- ее спасли, должно быть, безветренная погода и широкий пустырь, отделявший святилище от окружающих зданий. Кругом было пусто и тихо. Слышались только пронзительные крики ласточек, носившихся над пожарищем, да потрескивание догоравших где-то бревен.

 Пизарро вошел внутрь и остановился, пристально вглядываясь в полумрак. В самом конце храма, у восточной его стены, стоял небольшой каменный алтарь, посреди которого высился золотой диск -- изображение солнца.

 У алтаря неподвижно застыла на коленях сгорбленная фигура в широком белом плаще. На шум шагов фигура не обернулась. Что это? Человек? Статуя? Кукла?

 Пизарро подошел к алтарю и сорвал с фигуры плащ. Под плащом оказался старый человек с редкими клоками белых волос на темени и подбородке и рядом с ним девочка лет двенадцати с испуганным, но миловидным лицом и большими черными глазами. Не вставая с колен, человек распахнул рубашку и показал на грудь себе и девочке. Этот жест, очевидно, означал: "Убейте нас".

 Пизарро подозвал индейца-переводчика и приказал ему спросить у старика, кто он такой.

 Быстрым, журчащим ручейком полились слова незнакомого языка. Индеец слушал почтительно и наконец перевел:

 -- Это амаута. Так называются у нас ученые жрецы, которым поручено обучать молодежь наукам. Амаута стар и болен. Он не мог отсюда бежать. Он просит, чтобы его не пытали, а сразу убили. И девочку, его внучку, пусть не обижают, а сразу убьют, говорит он. Если ее обидят, Солнце отомстит за нее, потому что она посвящена Солнцу и не может выходить замуж и всю жизнь должна молиться вот у этого алтаря. Вот что он говорит.

 Пизарро помолчал и потом отрывисто спросил:

 -- Где сокровища храма?

 -- Вот все, что осталось, -- отвечал через переводчика амаута, показывая на золотой диск. -- Остальное жрецы увезли с. собой в горы.

 -- Обшарьте все уголки, -- приказал Пизарро солдатам. -- Но старика не пытайте, он, пожалуй, умрет под пыткой, а он нам нужен. Через него мы можем многое узнать об этой стране. Его вместе с девчонкой сейчас же отведите на корабль.

 Пленников увели, и Пизарро с солдатами продолжал поиски. Но золота и драгоценностей оказалось очень мало-- жители или спрятали их, или увезли в горы.

 Не повезло и Альмагро, орудовавшему в другом конце города.

 Сокровища, на которые так рассчитывала экспедиция, рассеялись, как дым.

 Вечером Пизарро позвал ближайших своих помощников и в их присутствии подверг старика допросу.

 -- Спроси его, что это за страна, кто ею управляет и много ли в ней жителей, -- приказал он переводчику. -- И скажи еще, что если он будет лгать, мы сожжем на медленном огне и его и его девчонку.

 Амаута стал рассказывать:

 -- Много лет назад у нашего бога, великого Солнца, родились сын и дочь. Сына звали Манко Капак, а дочь -- Мама Оэльо Гуака. Когда они выросли, Солнце научило их всем наукам и сказало: "Люди на земле глупые и ничего не умеют делать. Ступайте к ним и научите их так, как я научил вас. Научите их сеять хлеб, зажигать огонь, ткать одежду, делать из меди топоры и ножи, строгать дерево, резать камни, строить дома и храмы. И вы будете царствовать над ними века и века, и еще века". И оно отпустило их, приказав на прощанье, чтобы они поженились и родили много-много детей, таких же белых, как они: ибо Манко Капак и Мама Оэльо были дети Солнца, и лица у них сверкали, как белые горные ледники. За много дней пути отсюда, в далекой восточной стране, спустились они на землю и научили людей тому, чему их самих научило Солнце. И от них пошел род инков, тех царей, которые правят и сейчас нашим народом. Инки долго жили на востоке, где-то там, за горами и лесами, а потом привели свой народ на это морское побережье и основали большое государство. Мы думаем, что больше и сильнее этого государства нет на земле.

 -- А как же инки правят этим государством? -- спросил Пизарро.

 -- У инки четыре наместника: один на западе, другой на юге, третий на востоке и четвертый на севере. Восемь лет назад у нас был один государь -- Гуайна Капак, но перед смертью он разделил все государство на две половины, и одну, северную, со столицей Квито, отдал сыну Гуаскару, а другую, южную, со столицей Куско, -- Атагуальпе. Гуаскар был от его старшей жены, а Атагуальпа -- от младшей жены. Гуаскар и Атагуальпа не могли поладить друг с другом и начали воевать. Атагуальпа победил Гуаскара, отнял у него Квито и северную область и теперь царствует над всей нашей страной. Он могучий государь, и войска у него так много, что нельзя сосчитать.

 -- А Гуаскара убили? --спросил Пизарро.

 -- Нет. Атагуальпа посадил его в крепость, и он сейчас там живет. Его стережет надежная охрана, чтобы он не убежал и не поднял бунта против государя. У Гуаскара есть еще младший брат, Манко. Атагуальпа пощадил его, и он живет на свободе.

 -- А много у вас сеньоров, богатых людей, владеющих замками, поместьями и сокровищами? -- задал вопрос Альмагро.

 -- Я не понимаю тебя. У нас есть знатные люди, близкие и дальние родственники инки, но ни крепостей, ни больших сокровищ у них нет. Инка дает им продовольствие, дарит иногда серебряную и золотую посуду и украшения из драгоценных камней -- вот и все, а они должны за это ходить на войну и управлять городами и деревнями.

 -- Но у них есть крепостные, которые обязаны на них работать? -- допытывался Альмагро.

 -- Таких людей у нас нет. Все обязаны работать на инку, а инка сам указывает, чьи поля обрабатывать, кому строить дома, когда пахать, сеять и жать.

 -- А куда же девает инка все то, что добывают и изготовляют его подданные? -- спросил Пизарро.

 -- Он приказывает собирать все это в запасные склады, и из этих складов кормят и одевают войско, выдают одежду и продовольствие родственникам инки и кормят тех земледельцев, у которых не уродился хлеб.

 -- Но есть же у вас богатые люди, которые имеют свои собственные склады? -- возразил Альмагро. -- Есть же у вас, например, богатые купцы?

 Переводчик замялся и с трудом повторил непонятное ему испанское слово.

 -- Я не понимаю тебя, -- отвечал амаута.

 Альмагро стал показывать руками, как меняют одни вещи на другие. Амаута догадался.

 -- Это у нас делают только те, которых инка посылает в чужие страны, но никаких своих складов у них нет. Все, что они выменивают, они отдают инке. Еще делают это дикари да жители прибрежных городов вроде Тумбеса, которые иногда имеют дело с дикарями.

 -- Так, -- насмешливо протянул Пизарро. -- Ты говоришь, что дворян у вас нет, купцов нет. Скажешь, пожалуй, что и нищих нет?

 -- А что значит это слово? -- переспросил амаута.

 Пизарро, сложив руку горсточкой и подражая движениям нищих, объяснил, что это такое.

 Амаута закивал головой.

 -- Понимаю, понимаю, -- сказал он. -- Есть у нас такие. Это сумасшедшие, которых Солнце за дурные дела лишило разума. Они обходят все дома и выпрашивают не нужные никому вещи.

 Солдаты захохотали. Пизарро попытался объяснить еще раз. Знаками он показал, что нищие -- это люди, которым нечего есть, которые умерли бы с голоду, если бы им не подавали. Амаута смотрел на него с удивлением.

 -- Таких людей у нас нет, -- наконец проговорил он. -- Раз человек работает, он получает -- или с своего участка, или от инки --и одежду и пищу. Он ничего ни у кого не просит. Начальник приходит, ведет его к складу и говорит: вот бери столько-то того-то и столько-то того- то. И он берет. Вот и все. А людей, которые просят у соседей хлеб, потому что они голодны, -- таких людей у нас нет.

 Раскатистым смехом залился Альмагро. Смеялись солдаты, смеялись монахи, смеялся сам Пизарро. Нет нищих! Что же это за государство, в котором нет даже нищих?

 -- А по-моему, он или обманщик, или сумасшедший, -- вмешался кормчий Руис. -- Надо бы допросить его под пыткой. Наверное, сеньор инквизитор захватил с собой кое-что?

 Высокий, худощавый монах, к которому был обращен вопрос, ответил не сразу:

 -- У нас есть немного -- всего только дыба и раздвижные железные ботинки с гвоздями внутри. Но в делах светских их применять нельзя. Они только для колдунов и еретиков. А этот человек пока не обвиняется ни в колдовстве, ни в ереси.

 -- Ну, так велите поджарить его на угольках, сеньор капитан, -- не унимался Руис. -- Угольки развязывают языки не хуже железных ботинок.

 -- Жареная курица не несет яиц, Руис, -- обрезал его Пизарро. -- Кур жарят тогда, когда они перестают нестись. А из этого мы еще кое-что выудим. Скажи, старик, где начальник этого города?

 -- Ушел в горы, -- отвечал амаута.

 -- Я видел его раньше. Почему у него такие длинные уши? Разве он какой-нибудь особенной породы?

 -- Он дальний родственник инки. А всем родственникам инки еще в детском возрасте вдевают в уши тяжелые золотые серьги, чтобы всякий сразу видел их высокий сан. От тяжести уши оттягиваются книзу и иногда свисают почти до плеч.

 -- И много у инки таких родственников?

 -- У инки Атагуальпы триста жен. И у отца его было триста жен. И у отца его отца было не меньше. Сосчитай же сам, сколько у инки может быть родственников.

 -- И все они начальники городов?

 -- Нет, не все. Одни служат солдатами, другие отмеряют участки для земледельцев, третьи -- жрецы при храмах, четвертые надзирают за работами. Что им прикажет инка, то они и делают.

 -- Ну, а которые ничего не делают, таких у вас много?

 -- Таких у нас нет. Работать должны все -- и земледельцы, и ремесленники, и родственники инки. Кто не хочет работать, тех наказывают. Ничего не делать могут только старики.

 -- Слышите, друзья, каковы индейские гидальго? -- захохотал Альмагро. -- Работают всю жизнь -- вот так гидальго! Что бы сказал, например, брат испанского короля, если бы кто-нибудь захотел наказать его за то, что он ничего не делает?

 -- Врет он все, -- угрюмо проворчал Руис. -- Нет такой страны на свете и не может быть. Нет настоящих гидальго, нет купцов, нет богатых, нет нищих... Что это за страна такая? Старикашка или спятил с ума, или врет.

 Поздно ночью допрос кончился. Пизарро приказал увести пленного на палубу и привязать к мачте вместе с внучкой. На следующий день амауту и девочку допрашивали отдельно, но, к удивлению испанцев, оба они говорили одно и то же. И чем больше они рассказывали, тем более загадочной и странной казалась эта страна белым людям.

 Амаута говорил, что у квичуа (так называл себя этот народ) земля принадлежит не отдельным людям, а инке, то есть всему государству. Особые чиновники отводят земельные участки отдельным деревням, а деревни распределяют их между жителями. Кроме того, значительная часть земель выделяется инке и служит для пропитания войска, родственников инки и чиновников, а часть отводится храмам для содержания жрецов. Когда наступает пора сельскохозяйственных работ, земледельцы сначала обрабатывают поля храмов, потом поля инки и наконец свои собственные.

 Кроме земледельцев, в государстве инки много ремесленников. Одни изготовляют материи из хлопка и шерсти, другие ткут ковры, третьи делают оружие, четвертые добывают и обрабатывают медь, пятые ищут золото и серебро и выделывают из них украшения, шестые проводят дороги и строят мосты, седьмые обтесывают каменные плиты и воздвигают храмы и дворцы. Чиновники ведут им учет и пересылают с места на место, указывая, что и где нужно делать. Все их изделия идут на склады инки и оттуда распределяются между населением.

 У инки имеется большая постоянная армия. Он часто ведет войны с соседними полудикими племенами и присоединяет их к своему государству. В недавно завоеванные провинции посылаются особые учителя, которые обучают вождей и их семьи языку квичуа. Наиболее способных из молодежи отправляют на выучку в Куско, Квито или другие большие города, а когда они научатся ремеслам, земледелию и искусству составлять и читать квипус, их возвращают на родину и делают там начальниками.

 Долго говорил амаута об учреждениях и обычаях своей страны. От его рассказов Пизарро становилось не по себе. С таким государством не так легко будет справиться, как с безоружными индейцами северных частей побережья. Жителей в Перу, как уверяет амаута, числится около десяти или одиннадцати миллионов, между тем как во всей Испании их не наберется и пяти с половиной. Империя инков имеет вдвое больше людей, чем Испания! Как же покорить ее со ста восемьюдесятью солдатами? Правда, у испанцев есть стальные латы, лошади и ружья. Испанцы хорошо знают воинское искусство, но их -- маленькая горсточка, а противников у них -- десять миллионов. Покорить такую страну с таким отрядом -- пустая мечта.

 В беседах с амаутой прошло два дня. Закончив последний допрос, Пизарро долго ходил по палубе и думал. Положение казалось ему безнадежным. Если все, что рассказывал старик, -- правда, нужно поскорее сложить на корабль награбленное добро и возвращаться в Панаму. Но можно ли будет завербовать там хоть одного солдата после такой неудачи?

 Кто-то тихо прикоснулся к его плечу. Пизарро вздрогнул и обернулся. За ним стоял инквизитор -- отец Игнасио.

 -- Вы кончили разговоры с вашим пленником, сеньор капитан? -- спросил монах.

 -- Да, я узнал от него все, что мне нужно. Думаю, что больше его спрашивать не стоит.

 -- Тогда передайте его в наши руки. Я попытаюсь обратить его к истинной вере.

 -- А если это вам не удастся, отец Игнасио?

 -- Старик -- жрец и, значит, служит демонам. Если он не откажется от своих гибельных суеверий, мы сожжем его на костре.

 -- Как хотите, отец Игнасио. Я солдат, и меня это не касается.

 Пизарро повернулся и ушел в каюту.

 Монах позвал индейца-переводчика и подошел к связанному амауте. Он долго говорил о христианской вере, о заблуждениях язычества, об аде и рае. Индеец, плохо понимавший его речь, путался и перевирал слова. Но амаута все-таки кое-что разобрал. Когда монах кончил, амаута минуты две помолчал и сказал:

 -- Ты хочешь, чтобы я отказался от нашего бога, великого Солнца? Но скажи: ведь оно не умерло, оно живо? Ведь завтра оно взойдет? И послезавтра взойдет?

 -- Ну, конечно, взойдет, -- отвечал дон Игнасио.

 -- И так, двигаясь по небесным лугам, будет оно всходить века. Ты умрешь, и я умру, а оно все будет всходить и светить людям, травам и деревьям. Оно ласковое и доброе, добрее его ничего нет в мире. Так как же ты хочешь, чтобы я перестал почитать его?

 -- -Если ты не откажешься от своих суеверий, ты умрешь на костре.

 Амаута вдруг преобразился. Его лицо вспыхнуло румянцем, глаза засверкали, голос зазвучал громко и сильно:

 -- Слушай, черный человек. Всю жизнь я учил нашу молодежь не бояться боли, не бояться смерти. Чтобы приучить моих учеников к лишениям, я много дней воздерживался от пищи. Чтобы приучить их презирать раны, я ножом протыкал себе вот эту руку и смеялся, когда у меня текла кровь. Если бы я теперь испугался костра, что сказали -бы обо мне мои ученики? -Они сказали бы: "Зря мы учились у этого лжеца, который говорит одно, а делает другое". Но они этого не скажут! Ради великого, светлого Солнца амаута вытерпит все.

 -- А молодец все-таки этот старикашка! -- раздался из темноты чей-то голос.

 Это был Альмагро, вышедший на палубу и слышавший последнюю часть разговора. Монах неодобрительно взглянул на него.

 -- О грешниках нужно скорбеть, а не хвалить их упорство, -- наставительно произнес он. -- Завтра утром этот старик и его девочка умрут на костре.

 Не сказав больше ни слова, монах удалился на покой.

 Альмагро остался один. Кроме привязанных к мачте старика и его внучки, на палубе никого не было. Солдаты давно спустились в трюм, и даже сторожевой матрос забрался куда-то в укромный уголок и спал непробудным сном. На темном южном небе многоцветными огнями переливались звезды. Созвездие Южного Креста сверкало у горизонта, словно огненное распятие, воздвигнутое над чьей-то неизвестной могилой. В неподвижном теплом воздухе целыми роями летали у берега светящиеся точки -- огненные мухи, как их называли солдаты. Лаской и истомой дышала земля, и пряные запахи ее цветов и деревьев волной заливали палубу.

 Альмагро стал в трех шагах от пленников и прислонился к борту. Он не мог оторвать глаз от девочки, прижавшейся к старику. На ее лице, едва белевшем в сумраке ночи, глаза чернели, как темные провалы, и напоминали ему кого-то.

 На кого она похожа? Такие же точно глаза были у его дочурки Карменситы, умершей много-много лет назад. Так же точно в темные летние ночи прижималась к нему Карменсита, когда он рассказывал ей страшные сказки про чародеев, ведьм и рыцарей. И такая же была она хрупкая и легкая, словно осенняя паутинка. Смерти ничего не стоило разрезать паутинку пополам. Засыпая у него на руках, Карменсита, помнится, спросила: "А как звали чародея, который околдовал Сида?" -- и больше не просыпалась. И эта вот тоже заснет завтра навеки. Но не в постели, не на отцовских руках -- в дыму, в пламени, на горящих поленьях заснет она...

 Альмагро отошел на несколько шагов, потом опять приблизился и стал смотреть в неотрывно глядевшие на него глаза.

 -- Карменсита, девочка моя, где ты? -- тихо проговорил он. -- Как ты была похожа на эту!

 Он опустил голову и долго думал. Потом вдруг встряхнулся, огляделся по сторонам и подошел вплотную к пленникам.

 -- Плавать умеешь? -- шепотом спросил он старика.

 Амаута не понял. Альмагро руками объяснил ему, что он спрашивал. Старик отрицательно мотнул головой.

 -- А грести умеешь? -- спросил он и опять объяснил руками.

 И старик и девочка закивали головами.

 Альмагро вынул нож, перерезал веревки, связывавшие пленников, толкнул их к борту и пальцем указал на лодку, привязанную к якорной цепи. Пленники поняли и по веревке спустились в лодку.

 -- Режьте, режьте канат, -- шепнул он и бросил в лодку нож.

 Через секунду-другую лодка бесшумно отплыла от корабля и скрылась во тьме. Альмагро прошел в каюту незамеченным. Утром пленников хватились; отец Игнасио строго отчитал сторожевого матроса, Пизарро выругался, но расследования производить не стал. От амауты выведали ведь все, и больше он ни на что не был нужен.