Опять Севилья, та самая Севилья, из которой тридцать четыре года назад Франсиско Пизарро ушел нищим бродягой. Та же пристань с бесчисленными судами, тот же белоснежный собор с его колоннами, резными каменными украшениями и величественными арками, та же уличная суета, те же толпы народа. Только Франсиско Пизарро не тот: в этом гордом и суровом старике с тонкими губами и морщинистым лбом никто не узнал бы смуглолицего молодого пастуха, воровавшего яблоки и хлеб у уличных торговок. Франсиско (Пизарро пора и забыть о своем прошлом: человек, привезший в подарок испанской короне целую империю, приедет сюда героем и уедет отсюда наместником...

 Корабль подъехал к пристани и начал разгружаться. Слух о приезде Пизарро, открывшем громадные новые страны, в какой-нибудь час облетел всю Севилью, и толпы людей спешат к гавани, чтобы хоть издали посмотреть на великого человека и привезенные им сокровища. Важные гранды, оборванные пригородные крестьяне, богатые купцы, нищие, монахи, солдаты, ремесленники -- все вытягивают шеи, чтобы лучше видеть. Все кричат и размахивают руками, и все ловят на лету каждое слово, сказанное приезжими матросами.

 Среди этой толпы торопливо пробирается седой, сгорбленный старикашка, сопровождаемый двумя альгвасилами. От натуги и быстрой ходьбы по лицу у него катится пот, колени дрожат, из груди вырывается кашель. Но он упрямо пробивает себе путь локтями и, дойдя до таможенного чиновника, стоящего у входа на мостки, показывает какую-то бумагу. Чиновник долго читает, разводит руками и пропускает старикашку и альгвасилов на палубу. Старикашка подходит к Пизарро.

 -- Наверное, это посланный от губернатора, -- шепчут в толпе; -- Наверное, губернатор приглашает великого конквистадора на торжественный обед.

 А в это время между старикашкой и Пизарро происходит такой разговор.

 -- Вы меня не помните, сеньор Пизарро? -- начинает старикашка.

 Пизарро всматривается в собеседника, ничего не припоминает и пренебрежительно отворачивается. Наверное, какой-нибудь бедный родственник. У удачливых конквистадоров таких сразу находятся целые сотни!

 -- Да, немало воды утекло с тех пор, как мы с вами, виделись в последний раз. Тогда я был совсем молодым- человеком, вот как вы сейчас, этак лет пятидесяти, а теперь мне восемьдесят пять. Немудрено, что вы меня не узнали. А зовут меня Хименес. Тот самый Хименес, у которого перед отъездом из Севильи вы заняли сто дукатов, под ручательство дона Алонзо Охеды. Теперь вспомнили?

 Пизарро меняется в лице и слегка вздрагивает. И надо же этому кредитору подвернуться как раз в ту минуту, когда все деньги истрачены и в кармане осталось, два десятка дукатов!

 -- Вот и расписочка ваша, -- продолжал старикашка самым нежным, самым дружеским тоном. -- По вашему долгу наросли за это время процентики, а по процентикам еще процентики. Был ваш должок сто дукатов, а теперь ваш должок -- две тысячи. Но для вас это, конечно, пустяки. Вы, наверное, привезли целые сундуки золота, и вам ничего не стоит расплатиться с бедным Хименесом. Не так ли?

 -- Золото и драгоценности, которые я везу, принадлежат королю, -- важно сказал Пизарро. -- Когда я поднесу его величеству эти подарки, у меня, наверное, не будет недостатка в дукатах. А до тех пор вам придется подождать, сеньор Хименес.

 -- Золото и драгоценности вашего корабля принадлежат прежде всего мне, сеньор Пизарро. А после того как вы расплатитесь со мной, вы можете дарить их кому хотите. Итак, желаете ли вы уплатить ваш долг сию же минуту?

 -- Сейчас у меня только двадцать дукатов, -- ответил Пизарро, пожимая плечами, -- но завтра...

 -- О завтра мы будем говорить завтра, -- перебил его старикашка. -- Сеньоры альгвасилы, приступите к делу: опечатайте имущество несостоятельного должника, сеньора Пизарро, а его самого проводите в городскую тюрьму. До свиданья, сеньор Пизарро, и да хранит вас бог!

 Старикашка поспешно скрылся, и через полчаса Франсиско Пизарро на глазах у огромной толпы отвели в тюрьму. Это была первая почесть, оказанная ему родиной.

 В маленькой, тесной камере, куда посадили завоевателя, было темно и душно. Из-за решетки окна несло запахом кухонных отбросов, с липкого, заросшего грязью пола подымался смрад. По стенам ползали насекомые, в охапке соломы, служившей постелью для узника, копошились мокрицы. Десятки, а может быть, сотни людей годами сидели здесь с таким же отчаянием, с такими же неотвязными думами. Только в верхнем углу окна виднелся кусочек голубого неба. Пизарро глядел на него и вспоминал синюю морскую даль, необъятные просторы Нового Света, долгие годы странствий, битвы, опасности, успехи, неудачи. Неужели он испытал все это только для того, чтобы кончить жизнь в долговой тюрьме? Без него весь груз корабля разворуют и продадут за бесценок. Чем он докажет тогда богатства новооткрытой империи? Кто поверит его рассказам, кто заинтересуется новой страной? Если даже сумма, вырученная от продажи, покроет долг и его отпустят на свободу, о новой экспедиции нечего будет и думать. Нищему никто не даст денег, неудачнику никто не окажет помощи.

 А Севилья тем временем шумела, как потревоженный пчелиный улей. Об аресте Пизарро через три-четыре часа узнал весь город. "Низость, позор!" кричали на базарах. "Неслыханная подлость!" повторяли в домах. "Презренный ростовщик погубил гидальго-завоевателя, -- сказал наконец и губернатор. -- Этому не бывать!" Й к вечеру в Толедо, где в это время находился королевский двор, помчался гонец с подробным донесением о прибытии корабля и судьбе его хозяина. Через два дня из Толедо пришел приказ: Пизарро освободить и со всем имуществом доставить немедленно в королевскую резиденцию.

 Звякнул ключ в тюремной двери, широко распахнулись тюремные ворота, и Пизарро, расправляя затекшие ноги и жмурясь от яркого солнечного света, вышел на волю. Не прошло и нескольких часов, как из Севильи отправился в Толедо длинный обоз с заморскими диковинками. Во главе его ехал Пизарро со своими спутниками.

 Вот наконец и знаменитый толедский мост, у которого много лет назад мавры дали последнюю битву наступавшим христианам. Вот высокие крепостные стены с зеленоватым мхом на зубцах. Вот сторожевые башни -- когда-то с них сбрасывали преступников. Когда-то у верхнего края их мусульманские властители Толедо вывешивали на железных цепях убитых врагов. Теперь над ними реет знамя Кастилии, и из узких окон смотрят на подъезжающий караван любопытные женские лица, должно быть придворные дамы из свиты королевы.

 У Пизарро бьется сердце. Нога невольно пришпоривает коня. Скоро, скоро под сводами вон того каменного дворца решится его судьба. Что встретит он там? Улыбку, милости, помощь или насмешку, равнодушие, отказ?

 О приближении каравана королю заранее доложили. В воротах города королевский посланец сообщил Пизарро: завтра, в десять часов утра, его величество король Испании, Сицилии и Нидерландов и император Священной Римской империи назначает ему торжественную аудиенцию. Пусть сеньор Пизарро наденет свой лучший костюм и не забудет преклонить колени, когда приблизится к императорскому трону. Говорить нужно не слишком громко, но и не слишком тихо, шляпу держать в левой руке, не кашлять и не сморкаться, а по окончании аудиенции отнюдь не поворачиваться к его величеству спиной, а тихо и пристойно пятиться к двери.

 На следующее утро состоялся прием. В большом зале, бывшей приемной мавританского калифа, стоял под бархатным балдахином трон. На нем сидел среднего роста бородатый человек, с умными карими глазами и толстой, выдававшейся вперед нижней губой; на голове у него была высокая фетровая шляпа с белым страусовым пером, грудь украшал золотой орденский крест, с плеч широкими складками ниспадала пурпурная бархатная мантия. Справа и слева от трона расположились полукругом министры, гранды, кардиналы и епископы. Все они стояли с обнаженными головами и застывшими, как у статуй, лицами.

 Пизарро на пороге зала низко поклонился и шагах в пяти от трона, там, где знаком показал ему церемониймейстер, опустился на одно колено, держа шляпу в левой руке.

 -- Мы слышали о ваших путешествиях, сеньор Пизарро, -- тихим и несколько утомленным голосом проговорил король и император Карл V. -- Встаньте. Я надеюсь, что вы здесь расскажете нам, как все это происходило.

 Пизарро говорил долго, спокойно и обстоятельно. Он не упустил ничего, что могло поразить и растрогать слушателей. Рассказывал о первых неудачных попытках, об опасных странствиях, о мертвой тишине тропических лесов, о мучительных лихорадках, о тучах москитов, о ядовитых змеях, об отравленных стрелах индейцев, о страшных аллигаторах. Когда он стал описывать жизнь на острове Гальо и острове Горгоне, мучения умиравших и отчаяние здоровых, король прослезился и вытер платком глаза. Сейчас же поднесли платки к глазам и все слушатели. Потом Пизарро перешел к более веселым сценам. Описывал богатства Перу, вынимал из ящиков шелковистые шерстяные ткани, вертел темные чистейшей воды изумруды, подбрасывал на ладони крупные розоватые жемчужины, показывал тяжелые золотые кубки необыкновенно тонкой работы. У короля загорелись глаза. Чем больше он слушал, тем яснее понимал, что открытие сеньора Пизарро пришлось очень кстати. Казна пуста, от заимодавцев нет отбоя, ростовщики перестают давать в долг, а тут надо тратиться на войны с Францией, на подарки немецким князьям, на субсидии папскому престолу и мало ли еще на что! Такого случая упускать нельзя, индейское золото надо направить в Испанию...

 Когда Пизарро кончил рассказ, король обещал ему полное содействие и тут же приказал Совету по делам Индии сделать все, чтобы облегчить снаряжение новой экспедиции.

 Пизарро ушел из дворца радостный и полный надежд. Дело почти кончено. Король плакал, король обещал помощь, король отдал приказ. Через несколько дней Пизарро дадут и средства, и людей, и корабли. Но дни проходили за днями, а дело не двигалось. Гранды одобрительно хлопали отважного путешественника по плечу, в Совете по делам Индии осыпали похвалами, а казенные сундуки были по-прежнему наглухо заперты и обещанные грамоты оставались ненаписанными. Вскоре и сам Карл V уехал в Рим на коронацию. О Пизарро понемногу начали забывать.

 Королевские министры не любили утруждать себя хлопотами. До сих пор конквистадоры обходились без них: сами снаряжали экспедиции, сами покоряли индейские племена и сами же привозили ко двору законную пятую часть награбленной добычи. Почему бы и Пизарро не поступить так же? Правительство, пожалуй, может дать ему права и привилегии. Ну, а по части денег пусть обратится к богатым купцам.

 Но даже и о привилегиях разговоры скоро заглохли. Пизарро обивал пороги канцелярий, осаждал просьбами министров -- все было напрасно. Только тогда, когда за его дело взялась сама королева, управлявшая Испанией во время отсутствия мужа, министры стали любезнее и сговорчивее.

 После долгих бесед и споров была наконец составлена грамота, подписанная королевой и предоставлявшая Пизарро следующие права.

 Во-первых, Пизарро предоставлялась прибрежная территория длиной в двести миль. Он назначался наместником этой области, и после его смерти звание наместника переходило к его наследнику. В своем наместничестве Пизарро мог возводить укрепления, набирать войско, разрабатывать естественные богатства. Во-вторых, кроме доходов, ему назначалось жалованье в две тысячи дукатов в год. В-третьих, ему жаловали остров Флорес, знаменитый своими жемчужными ловлями. Кроме того, он получал множество менее значительных привилегий, подробно перечисленных в грамоте. Это значило, что если Пизарро сумеет воспользоваться своими правами, то он станет в короткое время самым богатым человеком Испании, а может (быть, и всей Европы.

 Но что получили его компаньоны? Де-Люке возводился в сан епископа города Тумбеса, если на это согласится папа. Капитану Диего Альмагро жаловали дворянское звание, должность командира крепости в городе Тумбесе и пособие около ста дукатов в год. Остальные ближайшие сотрудники Пизарро тоже получали дворянское звание и довольно скромное денежное вознаграждение. Никаких особенных прав им не давалось, никаких крупных территорий не отводилось. Новую империю Пизарро скушал целиком, без остатка, теперь оставалось только переварить ее.

 Вечер того дня, когда была вручена королевская грамота, Пизарро провел в молитве.

 -- Благодарю тебя, пресвятая дева, и мой покровитель, святой Франсиско, что вы внушили королеве такое мудрое решение, -- шептал он, стоя на коленях. -- Я исполнил свою клятву. Я упомянул и об Альмагро, и о де Люке, и о всех моих сподвижниках. Королева и ее министры дали им меньше, чем они ожидают. Но смел ли я спорить со столь великими людьми? Сам бог подсказал им, кого и как должны они наградить. Если Альмагро и прочие мои помощники вздумают роптать, пусть они ропщут не на меня, а на господа бога, а это великий грех. Я, смиренный Франсиско, роптать не буду, я закажу сто обеден пресвятой деве и пятьдесят обеден святому Франсиско. Дай бог, чтоб все мои соратники последовали моему примеру.

 Пизарро прочел все известные ему молитвы и, расщедрившись, пообещал еще тридцать обеден св. Яго и тридцать обеден св. Георгию. "Не считая тех, которые будут отслужены после окончательной победы над перуанцами", добавил он, подымаясь с колен.

 Прошла еще неделя и еще недели, но, кроме грамоты, в кармане у Пизарро не было ничего. В денежной помощи ему наотрез отказали. Снаряжать корабли и нанимать солдат он должен был из своих собственных средств. Богатые севильские купцы, к которым он обратился, не дали ни гроша. Ростовщики вежливо кланялись великому конквистадору, но, как только он заводил речь о займе, качали головой и клялись всеми святыми, что по доброте душевной все свои деньги роздали в долг нуждающимся гидальго.

 -- Вам никто не даст денег, сеньор Пизарро, -- сказал наконец самый откровенный из них. -- Вас никто еще не знает в Испании. Вот если сеньор Кортес, завоеватель Мексики, согласится помочь вам, тогда другое дело. Тогда и у самых недоверчивых развяжутся кошельки. Кстати, сеньор Кортес живет сейчас в своем имении в Эстремадуре. Он человек щедрый и, кроме того, ваш земляк. Наверное, он вам не откажет.

 Пизарро последовал совету и поехал к знаменитому завоевателю. Престарелый воин хорошо разбирался в людях. Он сразу понял, что такие солдаты, как Пизарро, умеют и покорять чужеземные страны и сколачивать капитал. Пизарро ведь был слеплен из такого же теста, как и он сам. Ни перед чем не отступать, давать клятву, когда это нужно, нарушать ее, когда это выгодно, изменять другу, чтобы заполучить другого, более сильного союзника, говорить ласковые слова, держа наготове нож, привлекать врагов хитростью и потом истреблять их без пощады -- только так и завоевывались государства. Видно, что гость его так же хорошо постиг эту науку, как и он сам.

 Кортес внимательно слушал своего собеседника, время от времени прерывая его речь краткими замечаниями. Когда Пизарро мимоходом сказал, что укус змеи помешал ему присоединиться к экспедиции Алонзо Охеды, Кортес слегка усмехнулся и спросил:

 -- А какая это была змея, сеньор Пизарро?

 -- Черная, с красными крапинками.

 -- Знаю, знаю. Но странно, что вы остались живы: от укуса такой змеи люди умирают через десять минут.

 -- Может быть, это была и другая змея, сеньор Кортес. Я хорошо не помню.

 -- Несомненно, другая. И, может быть, даже совсем не змея. Со мной был однажды такой же точно случай. Если бы меня не укусила вовремя змея, я по дружбе ввязался бы в одно опасное и гибельное для меня дело. Но у меня разболелась нога, и я, как и вы, остался дома. А потом оказалось, что это была совсем не змея, а простая пиявка. Выпьемте вот этот кубок за ее здоровье!

 -- И за здоровье того, кто ее выдумал, -- с улыбкой добавил Пизарро. И тут же он стал рассказывать о наградах, данных Альмагро и прочим участникам экспедиции.

 Кортес перебил его:

 -- Альмагро, Альмагро... Как же, помню, я встречал его на острове Эспаньоле. Храбрый солдат, только слишком уж простоват и любит выпить. А когда выпьет, начинает ругаться и непочтительно отзывается о нашем всемилостивейшем короле. Вы упоминали в Совете по делам Индии об этой его особенности?

 -- Я считал себя не вправе скрыть это от столь высокого учреждения, сеньор Кортес.

 -- Ну, конечно, конечно... И тогда сеньор секретарь, наверное, почесал за ухом и повторил свою любимую поговорку: "Смирного быка пускают по лугу, а бодливого держат на привязи". А член Совета, граф Рибейра, сказал: "С Альмагро довольно будет и одной крепости". И вопрос был решен.

 -- Вы говорите так, словно сами присутствовали на заседании, сеньор Кортес! -- с восхищением воскликнул Пизарро.

 -- Все заседания так же похожи одно на другое, как все конквистадоры друг на друга, -- небрежно бросил Кортес. -- Вы, сеньор Пизарро, похожи на меня. Я готов ссудить вам денег, ибо знаю, что мои дукаты не пропадут. Кроме того, я дам вам письмо к севильскому богачу, сеньору Диего Перес. Он и его приятели вас выручат.

 Через несколько дней после поездки к Кортесу у Пизарро было уже столько денег, что можно было приняться за снаряжение экспедиции. Когда были закуплены корабли, лошади и оружие, Пизарро поехал на родину вербовать солдат.

 Город Трухильо остался почти таким же, что и тридцать четыре года назад, [но сколько людей умерло и как изменились знакомые лица! Тетка Кармен давно лежала в могиле, домишко ее почти развалился, и жила в нем ее одинокая дочь, когда-то красивая смуглая девушка, а теперь беззубая, сгорбленная, придурковатая старуха. Дона Антонио уже тридцать лет как похоронили. "Хороший был старик, -- думал Пизарро, оглядывая знакомые окна. -- Плохо бы мне пришлось без его дукатов и его амулета. И крепко меня любил, упокой, господи, его душу!" Сразу вспомнилось прощание с доном Антонио -- так ясно, как будто это было вчера, -- вспомнились катившиеся по старческим щекам росинки, и худые руки, торопливо развязывавшие заветную тряпочку, и высунувшееся из окна морщинистое лицо. Как недавно все это было! Веки конквистадора задрожали, и по щеке нежданно-негаданно сползла слеза, первая слеза за последние тридцать четыре года. Пизарро поспешно, как бы стыдясь, смахнул ее и зашагал дальше. Отцовский дом такой же сумрачный, такой же тихий. Старого пастуха давно нет. И мать и отца больше двадцати лет назад снесли на кладбище. А братья -- как они постарели! Вон стоит у окна старший, Эрнандо, -- вылитый отец! Седая голова, седая борода, а стан стройный и гибкий, и глаза ясные, как у коршуна. В конце улицы идут Гонзало и Хуан. Гонзало -- крепкий мужчина, Хуан -- моложавый человек.

 За те два дня, что Пизарро провел в Трухильо, он успел приглядеться к этим полузабытым братьям. Все они служили в солдатах, хорошо знали военное дело и твердо помнили отцовские заветы: не верить другу, не щадить недруга, крепко держать добычу и советоваться только со своей головой. В Новом Свете они будут недурными помощниками.

 Пизарро возьмет их с собой.

 Кроме братьев, Пизарро никого не навербовал на родине. Земляки угощали его старым вином, пели в честь его застольные песни, вспоминали давние годы, но на великого конквистадора смотрели с опаской. Такие тихие, осторожные, скупые на слова люди, да еще из рода Пизарро, редко бывают щедрыми капитанами. Их солдаты привозят домой много ран и очень мало дукатов. "Нет, пусть попробуют сначала другие, а мы пойдем потом", говорили трухильские гидальго за кружкой вина. И ни один из них не присоединился к четырем Пизарро, когда те выезжали из городских ворот.

 По возвращении в Севилью Пизарро начал набор солдат. Но и там солдаты шли не очень охотно. Слухи о мытарствах испанцев на неизвестном материке распространились по всей стране. Индейское золото соблазняло, но индейские лихорадки, змеи, отравленные стрелы и непроходимые болота отпугивали людей. Согласно грамоте, Пизарро должен был набрать отряд в двести пятьдесят человек и тронуться в путь через шесть месяцев. Назначенный правительством шестимесячный срок давно прошел, а между тем до указанного числа не хватало больше сотни. Власти могли придраться к этому и сорвать всю экспедицию. Во что бы то ни стало надо было отправляться. В| темный январский вечер 1530 года Пизарро, не предупреждая начальства, собрал на борт своего корабля солдат и прикомандированных к экспедиции духовных особ и дал приказ отчаливать.

 -- Я буду ждать тебя на острове Гомере, что у Канарских островов, -- сказал он на прощанье брату Эрнандо, которому было поручено командование над двумя другими кораблями. -- Как только окончишь самые необходимые приготовления, немедленно уезжай. Промедление может погубить всю экспедицию.

 Эрнандо никто не задержал, и через несколько дней он прибыл на остров Гомеру. В апреле 1530 года экспедиция бросила якорь у побережья, а в начале мая Пизарро со всем отрядом, лошадьми и боевым снаряжением пересек перешеек и добрался до Панамы.