Вы, наверно, встречали на Невском высокого пожилого господина в очень поношенном платье, зимой и летом в одном и том же. Господину лет за пятьдесят, а платью лет десять или около того. Это можно заключить по покрою короткого пальто, каких уже давным-давно не носят. Очевидно, и пальто, и панталоны, -- а других принадлежностей костюма не видно, да едва ли они и есть, -- пальто и панталоны, говорю, были сшиты, очевидно, у хорошего портного и из очень дорогой и прочной материи. Иначе что осталось бы от них при постоянной носке? А между тем это платье на его владельце давно примелькалось мне, и, за исключением двух-трех новых заплат на локтях да заштопанной "бахромы" на панталонах, я не замечал в нем почти никакой перемены. Впрочем, даже выцветший помятый котелок и стоптанные, с грубыми заплатками, сапоги были как будто все те же. Если они в последние годы и были когда-нибудь переменяемы, то, во всяком случае, не на новые. Прибавьте в этому всегда старые шведские перчатки, простую трость в дрожащей руке, сутуловатую фигуру и не совсем выбритую физиономию с мешочками под глазами -- и вы, быть может, припомните, что этот портрет знаком и вам так же хорошо, как и мне.
Я сталкивался с этим господином только на Невском и нигде больше. Чаще всего его можно видеть там гуляющим часов в одиннадцать утра, иногда вечером, но никогда в предобеденные часы, когда тротуары переполнены фешенебельной публикой. Я говорю "гуляющим", потому что он всегда идет ровной медленной походкой, то спокойно-задумчиво опустив голову, то покуривая папиросу и посматривая по сторонам или останавливаясь у окон магазинов. Куда-нибудь спешащим или чем-нибудь озабоченным и его никогда не видел. Я не помню также, чтобы он когда-нибудь взглянул внимательно на меня или на кого-нибудь из встречных; его взгляд скользил поверхностно: он, казалось, никого не замечал.
С первой же встречи он врезался у меня в памяти, хотя я и не обратил на него особенного внимания. Но чем больше я встречал его, тем больше заинтересовывался им. Я начинал делать разные предположения на его счет. Мне представлялся разорившийся барин, аристократ, сохранивший и в рубище все привычки хорошего тона и ни гроша в кармане. Это было весьма вероятно. Но чем он живет? Что делает? Нет ли у него какого-нибудь бесконечного процесса в сенате или чего-нибудь подобного? Или это просто нищий?
Я несколько раз собирался проследить, куда он уходит с Невского, проводить его до квартиры и разузнать там, что он за личность. Но всегда это как-то не удавалось: или некогда, или встретится кто-нибудь, помешает.
Как-то на днях, проходя по Невскому близ кондитерской Филиппова, я заметил моего незнакомого знакомца стоящим у окна одного из соседних магазинов. Меня невольно потянуло к нему. Издали замедлив шаг и приняв вид фланирующего человека, я подошел сначала к одному окну кондитерской, потом к следующим окнам, пока не очутился рядом с интересовавшим меня господином. Перед нами, за зеркальным стеклом, пестрело несколько серий галстуков всех возможных цветов и самых новейших фасонов. Я посмотрел на галстуки, потом взглянул на стоявшего рядом со мной "барина". Барин -- буду называть его так -- очень серьезно и внимательно рассматривал разные узлы, банты, пластроны и шарфики и, казалось, выбирал себе подходящий. Заметив, что я смотрю на него, он тоже посмотрел на меня с тем же серьезным вниманием, как перед этим смотрел на выставку в окне. Глаза наши встретились, и мне стало так неловко, как будто я обидел его своим бесцеремонным рассматриванием. Чтобы загладить это впечатление, я развязным тоном обратился к нему, указывая на галстуки:
-- Не правда ли, какая безвкусица, какая пестрота?
Он ответил не вдруг, как бы еще соображая прежде, стоит ли вступать в разговор с незнакомым человеком. Но, вероятно, моя наружность внушила ему доверие
-- Не всякая пестрота -- безвкусица, -- произнес, он красивым, хотя несколько надтреснутым баском, -- и не всякая безвкусица пестра. Но здесь действительно соединилось и то, и другое. Осмотрев все эти галстуки, я, к сожалению, не нахожу ни одного, который я желал бы купить себе.
Он отряхнул пепел с папиросы и затянулся, а я невольно взглянул в это время на его шею: из-под застегнутого наглухо пальто виднелась простая ночная рубашка весьма сомнительной чистоты, и, конечно, не для нее требовался ему один из этих галстуков.
Он как будто отгадал мою мысль и прибавил.
-- Я, разумеется, и не думаю покупать их, я только говорю, что не вижу ни одного, удовлетворяющего моему вкусу.
Простота и вместе с тем какая-то уверенность тона, которым все это было сказано, подогрели мое любопытство. В наступившую затем минуту томительного молчания я боялся, что мой барин вот-вот кивнет мне головой и пойдет дальше. Придумать же какой-нибудь предлог, чтобы удержать его и продолжать разговор, я в ту минуту никак не мог. Но, имея обыкновение избирать вообще кратчайший путь к цели, я и тут решился действовать прямо и открыто.
-- Извините меня за нескромность, -- сказал я "барину", -- но, кто бы вы ни были, я давно желал познакомиться и побеседовать с вами. Если вы не прочь доставить мне это удовольствие, зайдемте к Филиппову выпить чаю.
-- Что же вам собственно от меня угодно? -- довольно равнодушно спросил он.
Я замялся; но опять-таки решился быть с ним откровенным, рассчитывая этим путем вызвать и его на большую откровенность.
-- Я литератор, -- сказал я ему, -- и мне интересно знакомство со всяким человеком, так или иначе привлекшим мое внимание.
Он оглядел меня с головы до ног.
-- Вам стало быть натурщик нужен, -- улыбнувшись, сказал он.
-- Если хотите, отчасти да...
-- Что ж, пожалуй, пойдемте, -- прервал он меня, -- потолкуем, если это кажется вам интересным.
-- Мы вошли в кондитерскую, пробрались в дальний угол, сопровождаемые подозрительными взглядами прислуги, обратившей внимание на костюм моего "барина", и сели за столик.
Публики было мало, и мы могли говорить свободно.
Я велел дать чаю и пирожного и предложил барину.
-- Благодарю вас, -- сказал он, -- я не переношу сладостей и жирного в этот час дня. Попрошу дать мне несколько сухарей или, еще лучше, простую булку.
Он снял шляпу и положил ее на стул. Без шляпы лицо его стало выразительнее и внушительнее. Высокий лоб, увеличенный лысиной, отделялся каймой седых торчащих волос от небольшой плеши на темени. Глаза, обыкновенно как будто подернутые дымкой, теперь несколько оживились.
-- Итак, вам интересно познакомиться со мной, -- начал он, -- то есть, проще говоря, вы хотите знать мою историю?
-- Да, если позволите...
-- Но прежде позвольте узнать, за кого вы меня приняли?
-- За человека порядочного общества, во всяком случае за человека светского, -- ответил я.
-- Вы не ошиблись, -- сказал он, снимая перчатки, -- я действительно был когда-то богат и вращался в блестящем обществе Петербурга. И сейчас еще многие из моих знакомых катаются тут, по Невскому, на рысаках в колясках с резиновыми шинами.
Он сделал красивый жест рукой по направлению к Невскому.
-- Но "начнем ab ovo", как говорит Пушкин в "Родословной моего героя", -- произнес он после нескольких секунд молчания.
Он поднял ногу на ногу, взял со стола чай и, мешая ложечкой в стакане, стал рассказывать:
-- У меня было несколько имений в разных губерниях. Я, мой брат и мои две сестры, мы прожили эти имения в очень короткое время. Как имения проживаются -- это вы, конечно, тысячу раз слыхали или читали; это все по общепринятому порядку: скверное управление, закладные, поездки по курортам, жизнь без расчета et tout ce qui s'en sait. Брат и одна из сестер вовремя умерли. С другой сестрой произошел переворот: она сделалась вдруг страшной скрягой и вышла замуж за провинциального адвоката, дельца и такого же скрягу, как она. А я, лет пятнадцать тому назад, поселился в Петербурге проживать последнее имение на приискание богатой невесты, которая почему-то всегда предполагается в запасе для всякого прожившегося шалопая. И, представьте, невесту я действительно нашел в тот же год.
Он взглянул на меня и, заметив внимание, с которым я его слушал, вдруг оживился.
-- Какая была свадьба! Сколько блеску, шуму, разговоров! Потом у нас пошли приемы, рауты, балы. Знакомства в самой блестящей части нашего общества цеплялись одно за другое: познакомившись с атташе, знакомились с посланником. Все это казалось нужным, необходимым. А зачем нужно? Кому из нас двоих с женой нужно? Этого вопроса не было. Я в то время собственно ни к какой карьере, не стремился, и пользоваться связями не представлялось надобности. Просто нужно было принадлежать к обществу. И мы принадлежали. Это продолжалось до тех пор, пока в один очень скверный день мы не пришли к печальному сознанию, что и женины дома, как и мое имение, нам уже более не принадлежат. Жена, при выходе за меня замуж, предполагала, что у меня гораздо больше средств, чем их было, и теперь она, разумеется, не пожелала перейти к более скромному образу жизни. Под предлогом расстроенного здоровья она своевременно уехала на постоянное жительство в Италию...
Мой рассказчик на секунду приостановился, но тотчас же с чуть заметой саркастической улыбкой добавил:
-- Ее сопровождал туда один из наших знаковых, грек-банкир. Я с своей стороны дал ей на дорогу отдельный паспорт и carte blanche. Детей у нас не было. С тех пор я никогда и ничего не слыхал о ней...
Он отхлебнул несколько глотков чаю, потом слегка прищурился, как бы всматривалась в мелькнувшие в его воображении картины, и задумчиво продолжал:
-- А красавица была... Впрочем, черствая, сухая натура. Я не любил ее... Ну-с, вот и весь мой роман. Как видите, все это очень обыкновенная история. Если вы обладаете воображением, вы можете дополнить все остальное мелкими деталями, одинаково повторяющимися во всех романах. Да ведь и в действительности -- я тоже только повторение; таких, как я, нас тут, в Петербурге, сотни, если не тысячи.
При этих словах я невольно почувствовал некоторое разочарование в своих ожиданиях услыхать от него что-нибудь особенно любопытное, и почти машинально, только для того, чтобы спросить что-нибудь, задал ему вопрос:
-- Ну, а потом-то, когда ваша жена уехала, что же вы стали делать?
-- Ах да, потом-то, -- сказал он, как будто припомнив упущенную в рассказе подробность. -- Да что ж мне оставалось делать? Семейного несчастия, как вы видите, у меня в сущности не было. Все дело заключалось в потере средств к поддержанию своего положения в обществе. Нужно было, следовательно, найти эти средства вновь. Я их не нашел, хотя искал. Я пробовал найти какую-нибудь службу. Прожив два состояния на знакомства, я думал, что теперь эти связи пригодятся мне, и я верну если не капитал, то хоть проценты на него. Разумеется, на первых порах я искал места чуть не министра или, по крайней мере, директора департамента в любом министерстве -- мне ведь это было все равно. Но нужда подталкивала, и я, шаг за шагом, спускался ниже и ниже, прося под конец хоть какого-нибудь занятия. Но, то ли действительно никаких свободных мест не было, то ли мои знакомые мало доверяли моей способности к какой бы то ни было деятельности, -- они ведь знали, что я никогда ничего не делал, -- или просто каждому было только до себя, -- а места я не достал. Сначала я обращался к протекция и рекомендациям своих знакомых высшего круга, потом дошел даже до того, что чрез камердинеров просил хоть место управляющего домом. Нигде ничего. Добрые намерения были у всех, желание помочь высказывалось в теплых словах, но -- "места" не было. И чем хуже становилось мое положение, тем слабее становилось участие ко мне моих знакомых. Повторенная просьба производила уже меньший эффект, а в третий раз каждый готов был махнуть на меня рукой. Я, malgrИ moi, становился надоедливым человеком, назойливым просителем, которому сначала может быть и желали помочь, да лень было подумать об этом серьезно, а потом уж желать перестали: надоел с просьбами, когда у людей своих забот не оберешься... И, знаете, я их всех оправдывал, потому что в свое время и я был таким же, как они, и мне всегда казалось, что у меня так много своих забот и на сегодняшний, и на завтрашний день, что беспокоить меня еще чужими заботами и неудачами -- несправедливо. А послезавтра я считал себя в праве и забыть то, о чем меня просили: ведь может быть это чужое дело успело уже в эти дни уладиться и без моего участия.
Он отломил кусок булки и стал есть, запивая чаем, а я молча ожидал, когда он возобновит рассказ, начинавший опять заинтересовывать меня.
-- Разумеется, за это время искания места, -- снова заговорил он, -- я давно бросил свою квартиру, продал мебель, переехал сначала в большой отель, потом в меблированные комнаты, потом, наконец, в "угол", а с тех пор как я избрал себе амплуа современного Диогена, приводилось ночевать и в ночлежном приюте.
-- Но чем же вы однако живете? Чем вы занимаетесь? -- спросил я.
-- Ничем и ничем. Впрочем, это будет не совсем верно. Моя "добрая" сестра, несмотря на свою скупость, высылает мне ежемесячно десять рублей. Из них три рубля я плачу за угол, а остальные семь идут на чай, сахар, табак и прочее.
-- А обед?
-- Обедаю я даром.
-- У знакомых?
-- Да, у знакомых: у моего прежнего кучера и моей прежней прачки.
"Барин" добродушно улыбнулся, заметив на моем лице некоторое недоумение.
-- Да-с, -- подтвердил он, -- они теперь "призревают" меня, как они выражаются, "по христианству призревают". Кучер имеет своих лошадей и ездит помесячно с одним из моих приятелей, да еще на паре ездит помесячно же с другим его работник, а прачка открыла свою прачешную. Как это ни смешно, а эти "добрые знакомые" не забыли, что я когда-то был щедр в отношении их. Вот уж именно: "не знаешь, где найдешь, где потеряешь". Теперь я хожу к ним обедать по очереди, и они относятся ко мне с прежним уважением. Они говорят, что их это не обременяет. И, в сущности, они правы. А я привык к их простым кушаньям, к ним, к их семьям, и чувствую себя совершенно счастливым. И теперь уж я не ищу места.