И Иван стал пересчитывать в уме, сколько соберется у него праздничных подачек, присчитывал их к тому, что у него уже было скоплено раньше, и соображал, что ему достанет этих денег, чтобы прожить лето на отдыхе, в деревне, а потом приискивать новое место, если не уцелеет за ним старое.

 Он продолжал раздумывать, когда опять раздалась трель звонка: это городовой вызвал швейцара, сорвал на нем свое неудовольствие за то, что не мог дозвониться дворника, и велел передать "старшему" "от имени частного пристава", чтобы сию же минуту панели и улица были очищены от снега.

 Иван пошел отыскивать старшего дворника.

 Николай Дементьич, "старший", только что вернулся из булочной, куда он неизменно каждое утро ходил самолично, не доверяя никому разнообразный выбор своих любимых булок. Он сел было за самовар, когда Иван пришел его "потревожить" и передать ему полицейское распоряжение.

 -- Ладно,-- нехотя ответил "старший",-- вот ребята наносят дрова, так пойдут и улицу чистить. А ты бы, толковый парень, взял сам покуда метлу, да и посмел хоть немного слякоть-то с панели.

 -- Это не моя обязанность. А как мне сегодня еще и нездоровится, так и не могу,-- возразил Иван.

 "Старший" искоса, сурово взглянул на него. Сам здоровяк, не любил Николай Дементьич больных людей и давно придирался к швейцару.

 -- Вам все нездоровится,-- сердито промычал он.-- Эка дело трудное -- панель подмести. Небось, не околеешь.

 -- Вы не лайтесь, я и сам ответить могу. А панель мести сегодня не стану.

 -- "Не стану",-- передразнивал "старший".-- А я вот хозяину про вашу лень-то скажу. Тунеядцы, одно слово -- тунеядцы!

 -- Сказывайте. Я свое дело и без вас знаю,-- ответил ему Иван и вышел озлобленный, дрожа от волнения.

 Проходя мимо дворницкой кухни, он зашел туда, взял в жестяной чайник кипятку и, вернувшись в свою каморку, затопил печку и сел пить чай. Это его несколько согрело и успокоило.

II

 Начался обычный день. Хлопали наружные двери, Иван выскакивал из своей каморки в швейцарскую, бежал отворять и затворять, вытягиваясь в струнку пред более важными посетителями или уходящими квартирантами. Пришел почтальон и сдал Ивану письма и газеты. Один ва другим пришли в контору Пфирзига конторщики -- их было более дюжины,-- прошел артиллерийский капитан, прошел, уходя на службу, "статский генерал" из третьего этажа, прошла массажистка к баронессе в бельэтаж, принесли картонки с шляпками и перчатками к "троюродной сестре" какого-то банкира, никогда не называвшего своей фамилии,-- прошло еще несколько человек. Потом поток обычных прохожих этой лестницы на некоторое время приостановился, все затихло, и только на каменном полу швейцарской осталась широкая полоса грязных следов, натоптанных прошедшими.

 Иван взял швабру и попробовал смести грязь; по это мало помогло: грязь только еще более размазалась, и он пошел ва домовой судомойкой.

 Дряхлая, тщедушная, выжившая из ума старушонка исполняла обязанности поломойки, судомойки и прачки при дворницкой этого дома. Бог знает, когда и кем она была возведена в это звание. Это случилось как-то само собой. Наняла она угол в подвале рядом с дворницкой, прописали ее паспорт "до места", искала она года два "этого самого места", и никто не хотел брать убогую развалину; а если где и брали, то через три-четыре дня отсылали за негодностью. А жить чем-нибудь нужно -- нельзя не жить. Приходилось работать, где случится, поденно. Угодила она как-то своей глупостью старшему дворнику, и так как дом был большой, то ей стали поручать разную случайную работу и иногда платили, иногда нет. Постепенно сделавшись в этом доме своим человеком и утомившись безуспешным исканием места, старуха примирилась со своим неопределенным положением и привыкла к нему, как привыкает к дому и дворовому люду дворняга-пес, случайно подобранный на улице. Глупая, безобидная Софрониха походя принимала от всех и пинки, и подачки.

 -- Софрониха,-- крикнул Иван, увидав ее проходящей из прачечной в дворницкую,-- иди скорей ко мне в швейцарскую пол подтереть.

 -- Ишь ты, подишь ты! Наследили, знать, больно? Приду сейчас.

 Чрез несколько минут она уже была в швейцарской и усердно терла каменный пол, выжимая потом над ведром грязную тряпку с тем сосредоточенным видом, какой бывает за работой у всякого мастерового, любящего свое дело. По окончании мытья Иван предложил ей зайти к нему распить оставшийся еще в чайнике полуостывший чай.

 -- Ну, вот спасибо, молодец,-- поблагодарила Софрониха,-- иди, готовь угощенье, гостья сейчас явится.

 Она унесла грязное ведро, вымыла руки и, вернувшись, торжественно уселась в каморке у Ивана за чай.

 -- Как поживаете, Иван Митрич? -- начала она тоном гостьи, наливая на блюдечко чаю.

 -- Плохо, Софрониха. Кашель больно одолевает; лихорадка вот тоже. С самой масленицы вот маюсь.

 -- А ты бы снадобья какого принял.

 -- Да что снадобье!.. Начинал было, да бросил. Толку-то нет. Ходил я осенью к доктору -- так, говорит, весной беспременно поезжай в деревню, а не то не будет тебе здесь излеченья. Уехать-то, говорю,-- места боюсь у хозяина лишиться; потом, говорю, не скоро найдещь...

 -- Это все от бога, кому как уж назначено,-- вставила свое замечание Софрониха.-- Другому так вдруг сразу десять местов выходит...

 -- ...а он, доктор-то, говорит, что не уедешь -- так не только у хозяина, а, пожалуй, и вовсе на этом свете место потеряешь.

 -- Ну вот,-- утвердительно сказала, кивнув головой, старушонка,-- это истинно правда.

 Иван налил ей еще чашку чаю.

 -- В деревню к себе поедешь? -- спросила Софрониха.

 -- Нет... далече туда...

 -- Нешто. Куда же?

 -- Хочу поехать тут вот близ Спирова. Кум там живет; тоже из солдат он. В Туречине вместе были. Потом здесь он жил по две зимы извозчиком, а жена в судомойках жила. Да выгоды, вишь, нет, так уехали домой и теперь в деревне живут. К ним поеду.

 -- Так. А твоя-то деревня где же?

 -- За Костромой.

 -- А поди-ка я больно знаю, где Кострома.

 -- Кострома... это за Рыбинским.

 -- Ну, за Рыбацким, так за Рыбацким. Пущай ее там и будет, где стоит. Отселя, значит, не видать, так и не увидишь.

 Софрониха с равнодушным видом потянула в себя с блюдечка чай.

 -- Ты сама-то откуда? -- спросил Иван.

 -- Режицкая.

 -- Это где же?

 -- Недалече от Пскова.

 -- Знаю Псков. Проезжали мимо, как на войну шли. Что ж у тебя там -- сродственники?

 -- Нету. Бобылка я, вот вся тут.

 -- Пей, пей чаю-то еще! Чего ты чашку-то опрокидываешь! -- угощал Иван.

 -- Разве еще чашечку,-- церемонно ответила Софрониха.

 -- Пей, пей!

 -- А что же дома у тебя, семья, поди-ка, есть? -- спросила Софрониха, принимая от Ивана налитую чашку.

 -- Нет. Померли родители-то. Брат был моложе меня -- тоже два года назад помер.

 -- И жены нет?

 -- Жена-то... есть... да лучше бы ее вовсе не было.

 -- Что ж -- разве негодящая?

 -- Негодящая,-- сурово ответил Иван.

 Софрониха не стала расспрашивать и только подумала про себя: "Солдатка, стало быть".

 -- Ушел бы и вовсе жить в деревню,-- заговорил Иван, немного помолчав,-- да к чему я там теперь приспособлюсь-то? Деревенская работа тяжелая, без силы-то работать несподручно. А даром кормить нигде не станут: тоже урожаи в нашей стороне ноне, слышь, плохи, кормов мало, лишний-то рот не больно нужен...-- Иван закашлялся и отплюнул густо окрашенную кровью мокроту.-- Только вот и осталось мне, что здесь по швейцарским мыкаться.

 -- Нешто: место твое хорошее,-- как-то глупо буркнула Софрониха.

 -- Много ты понимаешь -- хорошее! -- рассердился Иван.-- Ты вот день-то наработаешься, ночь без задних ног спишь. А мне ни днем, ни ночью спать не положено. Днем по хозяйскому положению не дозволяется, а ночью то и дело вскакивай, отпирай да запирай.

 -- Вот с женой-то бы вместе жить, как вон суседский швейцар живет,-- и ладно бы. Ино дело ты бы отдохнуть мог, а она бы за тебя подежурила. А то никого-то у тебя нету, как я погляжу, болезный ты мой. И жалко же мне тебя, и-и-их-их-их!.. Ты ведь не смотри, что я глупая. Уж больно я к чужой-то беде чувствительна. Своего-то горя натерпелась, рукой на него махнула, а чужое-то еще чувствуешь...

 Старуха подыскивала, что бы такое сказать утешительное. Вдруг ей пришла мысль.

 -- Ты знаешь что? -- быстро сказала она,-- ину ночку ты ежели больно занеможешь -- скажи, я у тебя лягу вот тут, да и покараулю, и отопру, чтоб тебе не вставать.

 Иван задумчиво посмотрел на нее.

 -- Нет, это невозможно,-- ответил он, подумав,-- перво-наперво, тут все просмеют нас с тобой; второе -- вдруг хозяину скажут. Невозможно!

 -- Ну, как знаешь. Твое дело. Только вижу я, что недужен-то ты больно. А мне что делается! Я как старый горшок: везде потрескался -- почитай, одни черепки остались,-- да веревочками перевязан, так и держится.

 Она попробовала рассмеяться, но смех вышел какой-то невеселый.

 -- Ну, а я пойду,-- сказала она, вставая.-- Спасибо за угощенье. А надо что будет, позови опять. Да ты больно-то не тужи -- плюнь-ка на все.

 -- И то,-- как-то апатично ответил Иван.

 После возбуждения от рассказа он начинал чувствовать усиливающуюся боль в груди и в голове и, проводив Софрониху, попробовал прилечь. Но в лежачем положении голова от прилива крови заболела еще сильнее какой-то невероятной, адской болью, а вырвавшийся вдруг из груди кашель заставил его опять приподняться и сесть на кровати. Со слезами на глазах он кашлял долго, упорно, стискивая руками то грудь, то голову.

 В это время хлопнула наружная дверь, и громкий, резкий голос донесся с лестницы до слуха Ивана:

 -- Швейцар!

 Он узнал этот оклик -- это был голос хозяина. Иван утер слезившиеся глаза и, надев ливрейную фуражку, выскочил в швейцарскую.

 -- Отчего тебя никогда у дверей нет? -- закричал на него хозяин.

 -- Я здесь-с; на минуту только отлучился в свою...

 -- На минуту! Который раз уж я не застаю тебя здесь. Ты разве за то жалованье получаешь, чтобы торчать в своей конуре? Ты должен быть у дверей и следить за всеми входящими и выходящими. Ты, кажется, пьян? -- закончил он свой выговор, окинув испытующим взглядом оторопевшего Ивана и всматриваясь в его раскрасневшееся лицо.

 -- Никак нет, ваше высокородие Голова сегодня немного болит,-- ответил Иван.

 -- Значит, вчера был пил, а сегодня опохмеляешься. Смотри ты у меня!.. Сам Пфирзиг в конторе? -- спросил хозяин, смягчив тон.

 Иван замялся.

 -- Кажется, не уходил-с. Надо быть, в конторе.

 -- Кажется! А ты должен знать, скотина!

 И хозяин сердитыми шагами пошел в контору Пфирзига.

 Иван остался ждать его возвращения у входных дверей.

 Хозяин жил в этом же доме по другой лестнице и иногда заходил по делам в контору Пфирзига, причем всякий раз, по несчастной случайности, Ивану не удавалось попасться ему на глаза у дверей.

 Иван пошагал по швейцарской, посидел у стола, посмотрел на улицу -- и тоска его взяла. Невольно приходило ему в голову сознание и своей беспомощности, и своего бесполезного занятия. "Другие люди хоть тяжело живут, да, по крайней мере, у настоящего дела,-- думал он, шагая по швейцарской,-- а ты ни дела не делай, ни от дела не бегай... Ну, зачем я тут торчу?.." "А голова опять болит,-- продолжал он думать несколько минут спустя.-- Чудно как это вышло: испугался давеча хозяина, и как будто вдруг легче стало. Кажись, умирать будешь, а прикажут хорошенько -- так и подождешь. Прикрикни, например, на тебя хозяин или, бывало, в полку, ротный -- уж как ни будь болен, сразу легче станет... А теперь вот опять разломило всего. Строгости, значит, настоящей на самого себя нет... Думаешь -- вот оно и болит..."

 Иван подошел к наружным дверям и взглянул на улицу.

 Ночную вьюгу сменил теплый, ясный день. Мартовское солнце грело по-весеннему. Тротуары успели уже обсохнуть. Дворники скалывали лед и сгребали его в кучи. Из водосточных труб текла вода от таявшего на крышах снега. Иногда вдруг с страшным шумом спускался по этим трубам намерзший в них за зиму лед: теперь, под влиянием теплых солнечных лучей, он обтаивал, и из труб на тротуар выскакивали огромные круглые ледышки, то скатываясь на мостовую, то тут же рассыпаясь на мелкие куски.

 Иван вышел за дверь на панель. На него пахнуло сырым, весенним воздухом, и, не замечая его миазмов, Иван вдыхал его полною грудью.

 Среди улицы, местами, где лед еще был не сколот, образовались канавки и ручейки. Иван смотрел на эти ручейки, и ему как-то вдруг жаль стало этого скалываемого льда. Сегодня его сколют, сметут, завтра мостовая подмерзнет, подсохнет, и город из зимнего сразу перейдет на летнее положение... И не будет весны; не будет этого постепенного таяния снегов, как бывало у них в деревне; не увидит он этой черной, талой земли, ежедневно понемногу выползающей из-под снежного покрова и дающей какое-то особенное, приятное испарение; не увидит он на обнаженных от снега бугорках пробивающейся свежей травки; не услышит он этих журчащих с горы к реке весенних ручейков, которые он так любил в своей деревне, когда был еще мальчонкой. Он пускал, бывало, по ним сделанные из щепки кораблики и с радостным детским визгом и хохотом бежал под горку, догоняя уносимую ручейком щепку. А здесь ни весны, ни лета, ни зелени не видишь. Кругом только один камень и камень, то холодный, то раскаленный... И голова болит сегодня, как никогда... и слабость какая-то особенная...

 В дверях соседнего дома показывается толстый швейцар с длинными бакенбардами и внушительным выражением лица. Иван почтительно ему кланяется. Тот снисходительно отвечает на поклон и, отвернувшись, начинает смотреть как будто на небо.