А. А. Тихонов-Луговой
Швейцар
Писатели чеховской поры: Избранные произведения писателей 80--90-х годов: В 2-х т. Т. 2. Сост. и коммент. С. В. Букчина.-- М.: Худож. лит., 1982.
I
Трель электрического звонка раздалась в швейцарской. Еще раз, еще и еще.
Иван приподнялся на постели и стал было протирать глаза. Но, не успев проснуться, он вдруг опять повалился на подушку и заснул.
Звонок снова трещит, назойливо, продолжительно.
Иван вскочил, ощупью нашел на столике спички и дрожащей рукой зажег лампочку.
Звонок трещит.
Иван сунул ноги в опорыши, надел свою швейцарскую ливрею, взял лампочку и, поднявшись по ступенькам, отворил дверь из своей конуры на лестницу. Свет лампы, блеснув сквозь зеркальные стекла наружных дверей на улицу, остановил неугомонный звонок.
Ежась от холода, Иван нехотя пошел к дверям, по дороге поставил на стол лампочку и вынул из кармана дверной ключ.
Холодный, сырой ветер, с дождем и снегом, ворвался с улицы, как только Иван отворил дверь, а вслед за ветром ворвался целый поток ругательств.
-- Черти! Лешие! Никогда этих проклятых швейцаров не добудишься! -- ругался вошедший телеграфист, отряхивая с себя толстый слой мокрого снега.
-- Ноги-то обтер бы,-- как-то нехотя сказал Иван, искоса взглянув на грязные следы, оставленные на полу телеграфистом.
-- Еще чего не прикажете ли? Пол не подтереть ли? Лежебоки проклятые! Целый час звонишь -- не дозвонишься; стой тут на ветру да на дожде, пока он нежиться изволит,-- продолжал ворчать телеграфист, отирая о полы мокрые руки и доставая из сумки телеграмму.-- Из Царицына, конторе Пфирзига, на, держи, распишись.
Иван молча взял телеграмму и стал искать в столе карандаш.
-- Погонять бы вашего брата по такой погоде, так узнал бы кузькину мать,-- не унимался телеграфист, развалясь на стуле у стола.-- Добрые люди говорят, в эку-то погоду хороший хозяин собаки на улицу не выгонит, а у нас не спрашивают: ночь-полночь, дождь ли, снег ли -- знай, лупи куда велят.
Иван подал ему расписку.
-- Часы-то что ж не выставил? -- сказал телеграфист, взглянув на расписку; вынув из кармана серебряную луковицу, он добавил: -- Пиши, один час восемнадцать минут пополуночи.
Иван написал и выдвинул ящик стола, чтобы бросить в него карандаш. Телеграфист увидал в ящике папиросы.
-- Дай-ка курнуть,-- обратился он к Ивану таким спокойным, приятельским тоном, как будто и не думал за минуту пред этим ругаться.
Иван нахмурился, однако достал из ящика папиросу. Телеграфист закурил ее от лампочки и затянулся, оставаясь сидеть.
-- Ну, уходи, чего расселся-то,-- сказал Иван.
-- Да дай отдохнуть-то, черт ты этакий,-- опять обозлился телеграфист,-- дай обогреться!
-- А мне стоять да мерзнуть? -- сурово заворчал Иван.-- Проваливай!
-- Не пойду. Что, взял?
-- Убирайся, говорят тебе, не то в шею вытолкаю.
-- Это ты-то? А ну-ка, попробуй! И ражий телеграфист с усмешкой презрительным взглядом смерил с головы до ног долговязого, но худого, чахоточного Ивана. Спор, очевидно, был неравный.
-- Я, смотри, городового позову,-- пригрозил Иван.
-- Городового? Поди-ка, поищи его! Найдешь теперь городового, как же!
-- Не то сейчас дворника от ворот кликну.
-- Тю-тю твой дворник! -- усмехнулся телеграфист, выпуская дым колечком.-- Нет его у ворот! Поди, поди к нему в дворницкую-то, побуди его; он тебе, чай, спасибо скажет! А я тем временем пообогреюсь да вот папироску докурю. Только долго-то не мешкай: мне тоже караулить-то твою швейцарскую некогда, надо будет назад бежать.
И телеграфист уставился на Ивана насмешливым взглядом.
-- Ну, так черт с тобой! Торчи тут всю ночь! -- с досадой сказал Иван.
Он взял лампочку, запер двери на улицу и, не глядя на телеграфиста, удалился в свою каморку. Огонь лампочки блеснул еще раз сквозь матовое круглое стекло двери и погас.
Телеграфист спокойно докуривал папиросу.
Чрез несколько минут он постучал кулаком в дверь к Ивану.
-- Эй, швейцар, отопри! слышь!
Иван, дрожа от холода и досады, лежал на постели, не сняв ливреи, и, конечно, не думал засыпать, но не откликнулся на зов телеграфиста. Он только невольно раскашлялся, и его глухой кашель как бы вторил ударам кулака в дверь.
"Постой тут, постучи, собака,-- думал Иван.-- Экий народец -- безбожник... право, безбожник..."
Досада душила Ивана.
Телеграфист забарабанил в дверь обоими кулаками так сильно, что гул пронесся по лестнице. Делать было нечего -- нужно было встать. И Иван опять зажег лампочку и пошел отпирать.
-- Что во сне видел? -- спросил его телеграфист.
Иван молча отпирал ему дверь.
-- Ну, прощай, брат, спасибо за табачок,-- сказал телеграфист, уходя.
-- Креста на тебе нет,-- сурово произнес Иван и захлопнул за ним дверь.
"Ах ты, жизнь, жизнь,-- рассуждал он сам с собой, опять лежа на кровати и кутаясь в одеяло,-- хуже каторги, право хуже. Там хоть день работают, да ночь спят, а тут ни одной минуты... Вот оно и хваленое швейцарское житье! Господи, хошь бы уж один конец, что ли,-- помереть бы!.. Прости мои прегрешения, господи!"
Невольно начинает приходить ему в голову прошлое; вспоминается все, и худое, и хорошее. Вспоминается деревня... вечерки... сенокос... потом набор, вой бабы... а там Дунай, Шипка, госпиталь, опять деревня... полюбовник... пред всей деревней, можно сказать, осрамила... за грехи, должно быть... Уехал сюда... Без малого шесть лет младшим дворником... дрова в пятый этаж... невмоготу стало... Почитай, два года без места... обносился весь... Опять дрова... Попал, наконец, "на покой" -- в лежебоки, в швейцары...
Трр-трр-трр!.. Проклятый звонок!
Иван медленно приподнялся, опять зажег лампу, опять надел ливрею и пошел отпирать двери.
-- Конторе Пфирзига, из Либавы, из Ельца, из Царицына две,-- говорил угрюмый старик-телеграфист, бросая на стол одну за другой телеграммы.
Иван молча расписался в получении и молча проводил телеграфиста.
"А куда деваться-то? Где лучше-то? -- раздумывал опять Иван, лежа в своей каморке.-- Вот хоть бы их взять. Вон старик, а поди бегай ночью-то по слякоти".
На этот раз спокойно исполненная обязанность и пришедшее на ум соображение, что ведь Пфирзиг платит ему за прием телеграмм шесть рублей в месяц, подействовали на Ивана успокоительно, и он скоро заснул.
Снится ему, что он перед праздником обметает каменный сводчатый потолок своей каморки,-- он давно об этом думал, потому что на серой масляной краске, в которую выкрашены потолок и стены, накопилось уже довольно и копоти, и пыли,-- и вдруг он видит, что отсыревшая под краской штукатурка начинает осыпаться, а за ней вываливается камень, другой, еще, и, наконец, весь свод с страшным грохотом обрушивается на него. Один из камней ударяет его в голову, и от боли Иван просыпается. Он продолжает чувствовать эту боль в затылке, в висках, он не может оторвать головы от подушки, а грохот падающих кирпичей становится все громче, ужаснее...
-- Швейцар, да отопрете ли вы наконец! -- слышит он сквозь двери чей-то недовольный голос, сопровождаемый резким ударом каблука в дверь.
Иван вскакивает, торопливо зажигает лампу, одевается.
-- Помилосердуйте, швейцар,-- встречает его упреком молодой человек, квартирант, провожающий со свечой в руках своих гостей,-- вы спите так, что вас пушками не разбудишь, а тут дамы целый час в швейцарской ждать должны.
Швейцар извиняется и плетется отпирать двери.
-- Боже мой, какая ужасная погода! -- восклицает одна из дам, молодая изящная блондинка.-- Как мы поедем, maman?
Она останавливается у открытых дверей и не решается выйти на улицу.
-- Какая досада, не взяли зонтика, а у тебя и платка на голову нет,-- нерешительно произносит старушка.
-- Кто же мог предвидеть, что погода так скоро переменится. Впрочем, что ж -- до дому недалеко.
-- Это мы все сейчас же устроим,-- вмешивается молодой человек.-- Швейцар, поднимитесь к нам и скажите нашей Аннушке, чтоб она дала вам мой большой зонтик, мой плед и спросила бы у мамаши теплый платок для Елены Семеновны, покрыть голову. Скорее!
-- А есть ли еще извозчики? -- спрашивает, спохватившись, старушка.
-- Не беспокойтесь,-- отвечает молодой человек,-- я посылал Аннушку, и извозчик уже ждет. Впрочем, можно убедиться. Швейцар, погодите: подите сначала взгляните, тут ли извозчик.
Иван, уже поднявшийся несколько ступенек по лестнице, спускается назад и выходит на улицу.
-- Извозчик ждет,-- докладывает он, возвращаясь.
-- Ну, идите же скорей наверх. Смотрите не забудьте: мой зонтик, плед и платок.
Иван поднимается в пятый этаж. Каждая ступенька отзывается в его больной голове ударом молота, а ступенек -- сто.
Молодой человек и дамы продолжают начатый разговор.
-- Итак, Николай Николаевич, в мае мы ждем вас в Венеции, а если не захватите, то в начале июня в Лозанне.
-- Непременно, непременно. За Венецию не ручаюсь, едва ли успею вырваться отсюда, а с июня и до осени я ваш неизменный спутник.
-- Ну, какой вы нехороший,-- надув губки, говорит блондинка,-- а я хотела с вами в гондоле кататься.
Молодой человек виновато улыбается.
-- Я постараюсь, постараюсь; но, вы знаете, это не от меня зависит, а от моей службы. Зато мысленно я буду сопровождать вас в Венеции на каждом шагу. Кстати, когда будете осматривать там старинные тюрьмы, то посмотрите на дверях тюрьмы Марино Фальери1 уцелели ли мои инициалы, написанные карандашом.
-- Вам так понравилось это помещение, что вы начертали на нем свой герб,-- усмехнулась блондинка.
-- Ах, Елена Семеновна, какое это ужасное помещение! Боже мой, боже мой! Это просто каменный мешок. Знаете, там так тесно, что если лечь, то даже вытянуться нельзя как следует. И совсем, совсем темно! И люди проводили там по нескольку лет, иногда целую жизнь! Ужасно! Какие были варварские времена! Вы непременно, непременно посмотрите.
Зонтик, плед и платок принесены.
-- Il faut lui donner quelque chose {Надо ему дать что-нибудь (фр.).},-- говорит старуха, беря от швейцара зонтик и опуская руку в карман.
-- Non, non,-- противится молодой человек,-- c'est mon affaire, je m'en charge {Нет, нет... это мое дело, я возьму на себя (фр.).}.
Он помогает блондинке закутать голову пуховым платком и провожает дам до дверей, от которых потом быстро отскакивает, боясь простудиться. Швейцар усаживает дам на извозчика и покрывает им ноги пледом. А молодой человек, уже начиная подниматься по лестнице, вдруг вспоминает, что он хотел дать quelque chose {что-нибудь (фр.).} швейцару. Он приостанавливается. "Не спускаться же из-за этого?.. Du reste, ces gens-la ont leurs appointements" {в конце концов, этим людям платят (фр.).},-- решает он и легко вбегает к себе в пятый этаж.
Иван не успевает добрести до дверей своей конуры, как раздается треск звонка, и надо снова идти отпирать.
С досадой узнает Иван сквозь стекла наружных дверей знакомую фигуру жильца третьего этажа. Это барин хороший, обстоятельный и всегда, когда возвращается ночью и будит швейцара, дает ему двугривенный; но у него свои правила: если во время его прихода в швейцарской был огонь и, следовательно, швейцар не спал,-- он двугривенного не дает. Стоило Ивану одной минутой ранее успеть спуститься с лампой в свою конуру,-- пришедший жилец не увидал бы огня, и двугривенный был бы в руках Ивана. Теперь же этот господин, зная, что не он разбудил швейцара, опускает приготовленный уже двугривенный назад в карман и спокойно поднимается к себе, пока швейцар светит ему снизу лампочкой.
Иван снова на своей убогой постели; ему холодно, он корчится, мечется, прикладывает руку к больной голове; ему тошно, кашель душит его, мысли путаются. Он чувствует, что вместе с кашлем идет из груди что-то теплое. Это кровь. Он уже знает это и равнодушно отплевывается. Но усталость берет свое, и он начинает забываться, как вдруг -- его точно ножом по уху резнуло -- опять проклятый звонок.
Глухой стон вырывается из груди швейцара, но делать нечего; он поднимается, зажигает лампу, надевает ливрею и тащится к дверям. Подойдя, он сквовь зеркальные стекла не видит никого на улице, и горькая догадка закрадывается ему в голову. Однако он отпирает дверь и выглядывает на улицу. Ни души!
Да, это был только какой-нибудь озорник, какой-нибудь подкутивший молодец, шедший мимо и ради шутки ткнувший пуговку звонка. Иван уже испытал это: с тех пор, как он служил на этом месте, это в пятый раз. С печальной покорностью своей доле запирает он двери и медленно тащится назад к своей постели.
Но теперь сон уже прошел. Лихорадка осиливает изможденное тело, холодный пот выступает на лбу и на груди, приступы кашля то и дело заставляют Ивана приподниматься на постели. Он чувствует, что ему больше не уснуть, и, соскучившись лежать в темноте, зажигает лампу; этот огонь уже на весь день, потому что в его каморке нет окна, а матовое стекло в дверях пропускает слишком мало света.
Стрелки дешевых стенных часов, висящих пред кроватью, показывают шесть. Потускневший медный маятник однообразно раскачивается из стороны в сторону, чуть слышно чикая в глухом, замкнутом пространстве свода. Уже более двух лет, как этот маятник на этом самом месте качается пред глазами Ивана все с тем же однообразным почикиванием. Иван бессознательно следит и теперь за этим качанием и предается невеселым размышлениям.
"Плохо мое дело,-- думает он.-- Полечиться бы надо, да когда?.. Уйди на неделю -- и место потеряешь, а там когда еще найдешь... А ничего не поделаешь, надоть будет... Только бы вот Пасху отбыть как-нибудь... Перемогчись надо... Теперича вот на Пасху соберу с жильцов..."