Пешим порядком пригнали запасных в Галицию, к реке Дунайцу. Они расходились по частям, встречаемые командирами и духовенством…
В одной из бригад маршевиков[64] встречал священник. Он перекрестился, перекрестил солдат и сказал:
— Под крестом служим, крестом себя осеняем… Выпала вам радость служить в части, где блюдут веру… В других полках убиенных бросают, а у нас всех зарывают, и отпеваем каждого, и крест ставим…
Солдаты крестились, благодарили.
По фронту смущаясь прошел командир бригады, из запасных старичков. Когда к нему подошли представиться вернувшиеся из госпиталей на фронт раненые офицеры, он как бы извинился перед ними за то, что командует бригадой:
— Уж вы, дорогуши, не осудите, если что… Я старый вояка. Вы еще под стол пешком ходили, а я уж давным-давно офицером был. Хозяйством заведовал, на пенсию вышел… А тут война… Опять заведовал хозяйством, да раз как-то остался за старшего, а тут без вас австрийцы нагрянули и, представьте, сдались в плен. Ну что ты скажешь! Успех, батенька, успех… Ну, настрочили в штаб, и оказался я в героях… Бригадой командовать приказали. Ну что ты скажешь!..
Командир подошел к солдатам и спросил, мигая слезившимися глазками, одного из маршевиков:
— Ну, как тебя зовут?
— Еремей Севастьянов, ваше высокородь.
— Так вот, Еремей Севастьянов, — с кем мы воюем?
— И с немцом.
— Так. Молодец.
— Рад стараться, ваше высокородь!
— А почему воюем?
Севастьянов виновато поглядывал и молчал.
— А за что все-таки воюем?
Маршевик мялся.
— Эх, дура-борода… А ну, подумай…
— За вер-царя-отечество.
— То-то.
Люди включались в размеренный порядок окопной жизни. Жили в землянках, таскали бревна, доски, колья и проволоку, укрепляли позиции. Вернувшись, варили чай и торопливо, обжигаясь, пили его из металлических кружек.
По субботам их водили в баню. Фельдфебель из старослужащих досадливо останавливал строй и объяснял:
— В ногу, в ногу ходи! Без ноги теряетца первоначальный смысл!
В одной из лучших хат, в нескольких верстах от позиции, помещались канцелярия и казначейство части. Бухгалтер, из запасных, с Иваново-Вознесенской мануфактуры, которого почему-то звали «дяденька», грелся на солнышке у крыльца, кормил остатками супа галицийских ребят, бледных, с большими животиками, и гладил их по головкам:
— Внучки́, внучки́… Эх, господи… Милые вы мои…
К службе «дяденька» относился на редкость исправно: составлял ведомости, списки и требованья, которые направлялись по назначению.
В полевых казначействах и канцеляриях работа велась тихо и аккуратно, творились великие хозяйственные дела,
Заприходовывались люди и кони точно и аккуратно. Выводились же в расход при смертях, ранениях, контузиях и пленениях с опозданием. Опоздания эти давали разницу между наличным составом и списочным. По списочному составу востребовывались довольствия: денежное, вещевое и прочее, и разница в составе доходила порой до тысячи — двух тысяч и трех тысяч человек на полк. Списки, которые шли в интендантство, доставляли, таким образом, благосостояние, а списки о потерях, которые шли в штабы, вызывали награды, сочувствие и соразмерное облегчение боевых тягот, ибо на пострадавшую часть нельзя возлагать задач, подобных тем, кои можно возлагать на укомплектованную и свежую. И, таким образом, по спискам получалась разница на всю армию в сотни тысяч штыков. Разница обходилась в миллиарды рублей тем, кто платил налоги на военные нужды, то есть семьям живых и убитых, раненых, контуженных, попавших в плен и пропавших без вести солдат. Сумма эта превышала сумму в три с четвертью миллиарда рублей, выплаченных правительством в качестве пособий семьям мобилизованных.
Такой порядок давал по сто и более тысяч экономии наличных денег частям. Эти скрытые от казны капиталы увеличивались дешево приобретенными конями, бричками, фаэтонами, фурманками, скотом, тканями и продовольствием. Все это числилось как «частное имущество». Отягощая тылы и лишая их быстроты действий, оно радовало благоприобретателей. Денежные ящики по негласному принуждению охранялись особо: заведующие хозяйствами отбирали дюжину степенных, хозяйственных мужиков из запасных. Им предлагалось: либо хранить и защищать до смерти денежный ящик в обозе второго разряда, либо… на позицию. Мужики клялись помереть, но ящики сохранить и неотлучно при них находились.
Тысячи стяжателей ждали конца войны, чтобы привезти домой награбленные ими капиталы и пустить их в оборот.
«Дяденька» заботился и о раненых воинах. Забота эта заключалась главным образом в коммерческих комбинациях, осуществлявшихся им совместно с частью персонала полевого госпиталя. Вместе творили они свои темные дела и жили плотной артелью, наживаясь и за счет раненых солдат. Многие раненые совсем не ели или ели в пол-ложки. Не пропадать же добру! Добро всегда добро, на добре добро нажить можно! Ежели швыряться добром, так и прокидаться можно! Суп, кашу, корки прибирай! Прибрал — свинью, кабана купи. Купил — корми! Они вес и приплод дадут. Жаловаться нельзя, чего бога гневить…
Выдаваемый харч артель скармливала свиньям. Сами ели покупное сало, колбасу, помидоры…
Некоторые санитары снимали с раненых, с умерших, даже с ампутированных рук жалкие алюминиевые колечки с нацарапанными датами боев, с инициалами… Это давало тридцать — сорок копеек доходу с кольца, так как в России многие господа интересовались сувенирами с театра военных действий и охотно их покупали. Старые сапоги, обрезки штанов, портков и рубах шли также в дело: их скребли, мыли и спускали галицийским портным и сапожникам.
Когда в местечке развернулся госпиталь, туда сбежались местные жительницы. Они жались к стенам, — тощие/ голодные, с мисками в руках. Им плескали иногда остатки супа.
Однажды «дяденька», пошептавшись с санитарами, собрал женщин и предложил им:
— Работать будете?
— Дзенькую. пан!
— Харчи дадим.
— Цо пан муви?
— Попропадаете! Жалко вас. Работу дам. Только вот: жалованье какое в военное время? Нет жалованья. Русский солдат — герой, и тот рупь в месяц получает. За паек работать будете.
Тощие женщины шли на его условия. Они прислуживали в канцелярии, в госпитале, ухаживали за скотом, убирали. В госпитале их подкармливали. Они наливались румянцем, хорошели, обретали свою женскую силу и быстро забывали о голодных днях.
Постепенно женщины, спасаясь, отдавали себя во власть «артели» (санитарам, «дяденьке» и прочим). «Артельщики» под мудрым руководством «дяденьки» и ему подобных богатели и обрастали жиром, иногда даже забывая о близости позиций. О ней напоминали лишь раненые, которых привозили к ним с фронта. Тогда «артельщики» сокрушались:
— Народу сколько бьют, грех какой! Земле, одначе, не пропадать ведь, купить ее надо, у тех, у кого дома мужиков не будет… А они, сирые, — на нас работать будут. И все ладком пойдет. Мирно время воротится…
«Артель» либо упорно и поочередно выживала совестливых и честных, либо ловко опутывала их и ставила перед необходимостью покрывать их дела. Непокорные, а их было немало, отправлялись на позицию.
«Артель» была с виду исправная, работящая, дисциплинированная. «Артельщики» были гостеприимны, добры, сердечны и богобоязненны. У них был любимый начальством бравый, мужественный молодецкий вид, почтительность, предупредительность и постоянное довольство всем.
«Артельщики» хранили в тайне свои «дела», но у каждого из них были свои собственные планы. Каждый член этого вынужденного временного «содружества» был бесконечно далек от других. Каждый прятал один от другого нажитые им грязные свои деньги. Денег накоплялось все больше и больше, а цены все ползли и ползли вверх.
— И чего только война тянется, одно разоренье, прости господи! — скулили они в страхе, что время обесценит наворованное ими…
По ночам в своих чисто убранных и отгороженных пологами углах санитары и канцелярские, тая дыхание и прислушиваясь к соседям, бесшумно извлекали из потайных мест пачки кредиток и мешочки с уже исчезнувшим из обихода серебром. Некоторые накопили и золотые. При слабом свете лампад люди, пугаясь друг друга до содрогания сердца, вновь и вновь считали, слюнявя пальцы, свои деньги. Они любовались, на особо отложенных крупных кредитках, изображениями царей, ставших им близкими, своими, как бы соучастниками в их делах.
Иногда слышались вздохи и бормотанья с пристукиваньем. Это «артельщики» открывали свои души богу, исступленно каясь и прося отпущенья грехов.
По ночам, после молитв или до них, играли в очко, сгорая от надежд еще умножить свой капитал. Играли тихо, сосредоточенно, медленно вытаскивая карты.
К «дяденьке» приходила женщина. Их ночные встречи были длительны, полны враждебных шепотов.
— Глаза у тебя злые или тоскливые?
— Нет, не злые…
— Я говорю — злые…
«Дяденька» пощупывал на ней платье и недовольно бурчал:
— Эх, разве это матерьял!.. Вот был в России ма-терьял, матерьялам матерьял: драдедам, кастор, шевьет, фланель, драп… Или — велюр, флаконэ, ратинэ… Еще — велинэ… А какой легкий товар был… Боже ты мой!.. Люстрин, креп, репс, атлас… Кашемир беж… Муслин де лен, гренадин… А газ и вуаль? Штуку возьмешь — воздух, как детские волосики мягкие, ей-богу… А это разве матерьял!.. Довоевались!
Сказав, вглядывался в женщину:
— Ну, почему молчишь?
Женщина вздыхала и попрежнему молчала. «Дяденька» брал лампу, оглядывался на окно, завешенное палаткой, и, подсев к женщине, говорил ей:
— Так-то. Смотри! Ни с кем не занималась? Если занималась, изложи лучше сама, а то хуже будет. Такие происшествия могут тебе нехорошее причинить. Сообщу, например, начальству: подозреваю, мол, ее в сношениях с неприятелем. Свидетелей позову. Как думаешь, найду я свидетелей, а?.. Ну, не молчи!
— Найдете…
— Ну вот, видишь… Найду я, говорю, свидетелей. Дело начнется по обвинению тебя в шпионаже. Папочку заведут за номером, а в других случаях и не заведут, а просто… Ты что-то худеешь… Не люблю, не люблю. Сказал тебе — ешь. Тебе наши офицеры нравятся?.. А? Ну, не молчи. Нравятся?
— Нравятся…
— А они тебя ни за что ни про что убить могут.
То ли дело я, мне тебя сердечно жаль, к людям я мягок. Заботиться люблю. Разве плохо я о тебе забочусь?
— Нет.
— Люблю и детские книжки почитать. Радостные они. Подвинься. Ну, то-то… Давай с господом…
По землянкам ходил с фонариком командир. Он проверял. как спят солдаты: в сапогах или разувшись. Несмотря на то, что передовая позиция находилась в двадцати верстах, командир всегда опасался непредвиденных действий со стороны противника или приезда начальства, в каковых случаях надлежало быстро выходить одетыми по всем правилам формы.
В лесах пугливо мерцали огоньки, которые вызывали зловещие слухи о шпионах. В действительности же в лесах укрывались галицийские крестьяне, спасая себя и свой скот.
По полям, безжалостно разворотив их, тянулись заблаговременно подготовленные линии тыловых окопов. Это были широкие канавы. Сделанные из толстых бревен козырьки закрывали верх окопов.
На западе грохотала артиллерия: тяжелые шрапнели рвались у далекой кромки леса. С интервалами в двадцать минут било тяжелое, могучее орудие.
При орудийных вспышках Карпаты показывали черные зубы своих хребтов. Гул раскатывался по снежным полям. В брошенных замках бежавшего польского панства гулял ветер, из окон нижних этажей высовывали морды обозные лошади. Солдаты жгли в каминах остатки мебели — дубовой и красного дерева…
Армии было дано указание: «Ближайшей задачей вашей будет переход через Карпаты с выходом в Богемию и Венгерскую равнину».
И войска шли на передовые, вытягиваясь в неизменный линейный порядок. Шли по Галицийской равнине, не оставляя за собой резервов, ибо это считалось предосудительным, так как резервы могли оказаться не использованными в бою. Наследие времен непродолжительных сражений!
В одном из польских замков, достаточно удаленном от передовых позиций, разместился штаб армии. Здесь же жил и командующий дивизией, старый генерал Субботин. Сославшись на необходимость в покое продумать план предстоящего наступления, он заперся в своем жарко натопленном кабинете и сладко дремал в тишине, развалясь на диване. В это же время адъютант генерала упорно доказывал какому-то полковнику, не желая слушать его объяснений, что его высокопревосходительство очень заняты и никого принимать не велели. С трудом полковнику удалось его перебить:
— Господин адъютант, доложите его высокопревосходительству, что его сын вернулся с передовой и желает видеть отца.
Пауза… Растерявшийся адъютант жестом предложил полковнику следовать за ним. У двери кабинета адъютант откланялся.
Полковник тихо постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в кабинет. Старик проснулся, заслышав шаги.
— А, это ты! Здравствуй, дорогой. Зачем пожаловал?
— Отец, у меня большие потери в людях.
Старик равнодушно слушал сына. Но полковник, не замечая или не желая замечать равнодушие отца, пытался убедить его в полной нелепости, больше того — преступности готовившегося наступления.
— Снарядов нет, люди не те, что в четырнадцатом году — на маршевиков надежда плохая. Соседние дивизии ненадежны, у многих солдат даже винтовок нет!.. Равнодушно и нетерпеливо слушавший его генерал встал и перебил сына:
— Григорий, за артиллерийское ведомство и за соседние части нам в ответе не быть. Нам велено наступать. Этим все сказано! Не мне вступать в споры с Генеральным штабом. Пойдем обедать, голуба моя.