По всей империи Российской все чаще и чаще на стенах домов и заборах пестрели лиловые и голубые листки с двуглавым орлом: «Призвать на военную службу…»

Уходя в июле 1914 года на фронт, войска оставили черные свои казармы — низкие, прокопченные сводчатые каморы со слепыми окнами и гулкими коридорами, затхлые склепы с погасшими перед иконами лампадами. В каморах остался неистребимый запах махорки, кожи, карболки и пота… Лестницы разрушались, сырость разъедала тяжелые камни, и сквозь трещины пробивались бледные ростки чахлой травы…

Здесь, в этих брошенных казармах, шло обучение запасных батальонов.

Каморы после ухода войск наполнились согнанными сюда запасными и ратниками ополченья. На плитах казарменных коридоров с рассвета до вечера муштровали белобилетников и никогда до этого не служивших сорокалетних, сорокапятилетних и даже сорокасемилетних мужиков. Вечерами их загоняли в шевелившуюся от вшей соломенную труху на многоярусных деревянных нарах.

Это готовили, для пополнения армий, маршевые роты.

Запасных плохо кормили… Они пропитывались смрадом коптевших ламп. Запасные, в большинстве своем крестьяне, привыкшие к деревенским просторам, заболевали от недостатка воздуха, затхлости и сырости казарм. Они становились вялыми и апатичными, и вид их ничем не вызывал представления о военной силе.

В тускло освещенных каморах и в коридорах попрежнему раздавались команды… Унтера обучали запасных:

— Пад-равняйсь! Образованье выправки слушай! Гляди все! Пятки вместях, носки разведены на ширину приклада. Промеж колен просвету нету. Голова ни опущена, ни вздернута, но держитца прямой по своей высоте над землей… Всякий видит: ты есть солдат и готов отдать свою жизнь за веру, царя и отечество… Чего ты кривисси, ну? Держи голову пряма, ну!

Человек злобно глядел на унтера и повторял:

— Не могу я, не могу я, не могу…

— Эт-то как?!

И унтер, еще сохранивший часть довоенного блеска, пораженный неслыханным ответом, впился глазами в говорившего.

— Мускул у меня поврежденный… В детстве ушибли…

Унтер отошел от запасного, недовольный тем, что приходится обучать разных калек. Потом ведь с него на смотру спросят: «Почему у такого-то солдата голова дергается, зачем дергается, чего глядел обучающий? И где он, этот обучающий? Подать его сюда!» А что обучающий может сделать, если гонят таких, прости господи, солдат. И снова голос обучающего размеренно бубнит:

— Слушай дале. Стойка. Что есть стойка? Стой так, чтоб у тебя кокарда, нос, разрез воротника мундера… М… м… Ну, мундер теперь не носют — это в мирное время носили. Ну, все одно, — штоб середка горла, поясная бляха… ну, теперь и блях не носят… ну, середка пояска-были на одной линии. Фуражечку сдвинь набекрень, лоб открытый… Не морщись, ты, — полено! Когда стоишь, щупай себя тихонько — где шов, по шву руки держи, штоб как засохшие были. Карманы штобы всегда пустые были, штоб не топырились. Не на то даны карманы, штоб топырились.

В строю беспрерывно кашляли — то один, то другой. Некоторых трясло от нудного, мокротного, глубокого, всхлипывающего кашля.

— Чего чахотку делаете? Тиха! Смирна! Давай отданье чести. Рука штоб как на пружине летала, ладонь как досточка. Отданье чести — дело серьезное. Честь на ходу — стоящему начальнику, честь на ходу — идущему начальнику. Отданье чести с ружьем на ходу. Впрочем, про ружье у нас понятья нету, ружьев теперь не дадено… Ну, ладно… Обойдется пока… Главное имей лихой вид! Давай ответ громче, и глаз штоб был пронзительный!

Голоса у обучающих скучные, без былой игры и рычаний, стремительных ударений и бархатных вибраций. Унтера уже не видят в службе красоты и, лишь подчиняясь дисциплине и привычке, вторят давнее-давнее, ощущая появление в себе тяжких беспокойств и внутренних, впервые тревожащих, сомнений.

— Прости господи, да што же это?..

И в казармах ощущалась смещенная, искаженная войной, чудовищно разлаженная жизнь.