Кронштадт.

Белая ночь. Солнце заходит, а заря не темнеет с вечера до утра и небо — серо-розового цвета.

Штиль. Вода на взморье, как на реке в затоне. И ноют над взморьем комары с окрестных болот Ингерманландии. Каждые полчаса на эскадре бьют склянки: ушло из жизни полчаса. Третий век на судах у острова Котлина склянки бьют одинаково, и недвижны в крепости часовые, и уходит, уходит в печали жизнь этой крепости, наименованной матросами царского флота — Сахалин.

«Великий государь с ближними людьми в седьмой день мая тысяча семьсот четвертого от рождества Христова года и с митрополитом Новгородским и прочими властями из Санкт-Петербурха водою в судах на взморье ходил к Котлину острову в новую крепость, которая построена против того острова на самом проходе корабельном зимой, когда лед был. Деревянная и нагруженная каменьем опущена в воду и несколько пушек поставлено, мимо которой невозможно без препятствий ни единому кораблю в устье Невы к Санкт-Петербурху пройти, и наречена оная крепость Кроншлот, сиречь коронный замок, и торжество в ней было трехдневное…»

Пусты трехъярусные амбразуры закопченного старинного форта «Меньшиков» против Кроншлота. Стены его, невиданной толщины, стоят нерушимо. На утопленных грядах камней, едва возвышающихся над морем, — сереют новые форты.

Эскадра стоит на большом рейде, мористее Кроншлота. Едва курится дым из труб кораблей. По палубам шагают вахтенные — пятьдесят шагов туда, пятьдесят обратно. Уходит минута… Счет, меренный песочными часами задолго до Колумба.

Стоят броненосцы: «Цесаревич», «Слава», «Император Павел» и «Андрей Первозванный»; на первом — семьсот сорок пять нижних чинов и двадцать девять офицеров, на втором — семьсот двадцать девять нижних чинов и двадцать девять офицеров, на третьем и четверо том — по девятьсот нижних чинов и тридцать три офицера.

Стоят броненосные крейсера: «Рюрик», «Громобой» и «Россия». На первом — восемьсот семьдесят нижних чинов и двадцать девять офицеров, на втором — восемьсот сорок нижних чинов и двадцать восемь офицеров, ца третьем — восемьсот пять нижних чинов и двадцать восемь офицеров.

Стоят крейсера: «Адмирал Макаров», «Паллада», «Баян», «Богатырь», «Олег», «Аврора» и «Диана». На первом — пятьсот семьдесят нижних чинов и двадцать три офицера. На остальных — по пятьсот пятьдесят нижних чинов и двадцать три офицера.

Стоят суда минных дивизий. Всем своим видом они подтверждают красоту и стремительность своих названий: «Страшный», «Стерегущий», «Буран», «Боевой», «Выносливый», «Ловкий», «Крепкий», «Меткий», «Разящий»…

Склянки бьют восемь ударов — четыре часа утра. На пятом ударе по трапу взлетает вахтенный начальник, на восьмом он уже на палубе (как и на всех кораблях эскадры). Этим офицеры свидетельствуют свое уважение к службе.

Вахтенный начальник одет без излишнего, не свойственного воинскому званию фатовства, но изящно и элегантно.

Сменяющиеся вахтенные начальники приветствуют друг друга формулами сдачи вахты и держатся собранно и корректно. Отдавая друг другу честь, они любуются собственным изяществом, знанием и уменьем. Особенно отчетливы и парадны их жесты и движения потому, что поблизости стоят нижние чины вахты, глядящие на них.

Новый вахтенный начальник высок и пластичен. Он эстет, он знает — морская служба полна своеобразной увлекательности и красоты. Красота корабля должна быть возведена в культ, ибо красота внешняя есть, безусловно, признак налаженности внутреннего порядка на корабле и во флоте. Так завещали деды… Он навсегда запомнил заветы старых флотоводцев:

«…В большой доле красота корабля зависит от вкуса тех офицеров, коим он вверен. Военный корабль должен быть порядочным кораблем с истинно морским видом. Предмет убранства хотя и не составляет особой писаной науки, но не есть мелочь или прихоть. Выказать неопрятный вид — немыслимо…»

Вахтенные начальники — лейтенанты — приучены к систематике: они последовательно осматривают корабль, принимая вахту. Они твердо помнят: в каких бы условиях ни протекала вахта, днем или ночью, на якоре или на ходу, необходимы действия продуманные, быстрые и красивые, обличающие точное знание дела и известную флотскую манеру, именно манеру, нести службу. Надлежит с должной экономией сил физических и психических осуществлять все действия — спокойно, уверенно…

Размеренность действия приступившего к осмотру корабля вахтенного начальника нарушает укус комара, — он больно жалит. Старший лейтенант на виду у нижних чинов, вытянувшихся при его появлении, неспешно почесывает левое ухо. Он делает это совершенно особенно: медленно, плавно поднимая левую руку, он кончиком ногтя мизинца легкими, нежными движениями касается поверхности ушной раковины; В то же время он внимав тельно рассматривает рангоут, мачты, стеньги, реи и такелаж.

Потом вахтенный начальник, чуть махнув рукой, что означает: «Вахтенный унтер-офицер, я иду осматривать корабль с носа», — пружиня шаг и чувствуя на спине взгляды нижних чинов, взгляды почти всегда необъяснимо ему неприятные, идет на бак. Он осматривает небо, воду, металл и людей, ибо нельзя пренебрегать ни одной мелочью. Не из суммы ли мелочей складывается порядок, которым гордится российский императорский флот? Горька была бы доля вахтенного начальника, который из-за какой-нибудь мелочи потерял бы свою репутацию, репутацию, приобретенную с таким трудом. И глаза лейтенанта поочередно впиваются во все видимые предметы.

Вахтенный начальник останавливается и голосом, каким надлежит говорить, то есть голосом бодрым и четким, приказывает:

— Убрать это бревно.

Бесшумно, на носках подлетает вахтенный и, треснув каблуками, глядя на осьмую дюйма мимо глаз офицера, молча замирает. Раз и навсегда сказано: приказание не Повторять. Представьте себе, что получится, если каждое приказание командиры кораблей и офицеры всех рангов будут по нескольку раз повторять? Говорильня, кабак-с получится! Ясно, что такой метод ни с чем не сообразен… И, памятуя сие, вахтенный начальник молчит. Нижний чин стоит, «въедаясь глазами» в лицо старшего лейтенанта. Вахтенный начальник повторяет приказание легким движением руки.

Нижний чин следит за направлением руки начальника и бросается поднять отщепленный кусочек палубного настила.

— Прикажете в мусорный рукав, васкородь?

Утвердительный кивок головы. При безукоризненной налаженности корабля на все уходит три секунды.

Вахтенный начальник ласкает взглядом эскадру. Опаловое небо… Море — цвета gris-perle[48]. Какая красота!.. Математическая эстетика… Воплощение силы империи!

Вахтенный начальник идет по палубе, пружиня шаг под взглядами неотрывно наблюдающих за ним нижних чинов. Походка у него бывает разная, сообразно обстоятельствам и необходимости. Будучи гардемарином, он, с опущенным в палаш для звона при ударе об ногу гривенником, прогуливался по Невскому мужественным, широким, медленным шагом, который позволял прохожим получше его разглядеть. В летней белой форме, напоминающей о теннисе, он предпочитал шаг «сокольский»[49], легкий и прямой. На берегу, в обществе, где особенно интересуются морской жизнью, он щеголял походкой старого морского волка, чуть раскачиваясь и несколько подгибая свободно опущенные руки, чтобы казаться грузнее. Среди своих он обычно ходил по-строевому, вот как сейчас. Походка весьма важна и входит неотъемлемо в общие правила несения флотской службы.

Лейтенант идет, отражаясь в отливающей глянцем окраске орудийных башен и надстроек. Рецепт краски на каждом корабле — собственный, хранимый от других кораблей секрет. Он заключается в особенных пропорциях примешиваемых лаков, которые и дают глянец, а также способствуют быстрому высыханию свежеокрашенной поверхности. Это позволяет красить корабль часто и быстро, что способствует его красоте внешней, которая является главным истинным признаком налаженности и внутреннего порядка. «Истина» эта внушалась офицерам флота годами. То обстоятельство, что лак легко воспламеняется и поэтому корабль в бою может вспыхнуть, как факел (так было у Цусимы), никем во внимание не принималось.

Обход командных помещений — обязанность дежурных по низам.

Дежурный идет к носовой части мимо лазарета, откуда остро пахнет медикаментами и слышны чьи-то стоны. Дежурный входит в лазарет:

— Что происходит?

— Не могу я. Спать не могу…

— Почему?

— Больно ушам.

— Отчего?

— На стрельбе повлияло.

— Спи, спи, братец, накройся одеялом.

У матроса вата в ушах, но жужжание вентиляторов и прочие корабельные шумы проникают, доходят до слуха и терзают нервы. У больного серьезно поврежден слух — его избил фельдфебель, но об этом говорить не положено.

Дежурный появляется всюду — неслышно и внезапно. В кубрике команды он сразу вынимает носовой платок, прижимает его к носу и через минуту уже вытирает им лицо и шею: в кубрике тяжелый запах, влажно и душно. Вокруг синих угольных лампочек — тусклые круги света.

Матросы спят скученно, в подвесных сетках, касаясь друг друга. Скопище липких, потных, полуголых людей. Рты жадно ловят слабо поступающий кислород. (Кораблестроителям запретили усилить вентиляцию в кубриках, так как это связано с увеличением прорезей брони, что ослабило бы бронирование корабля.) По переборкам и по столу ползают тараканы. Их бесчисленное множество, слышен их шелест.

Дежурный, равнодушно осмотрев кубрик, спешит на палубу, чтобы подышать свежим воздухом.

Грязно жили царские матросы! Но ведь кубрики не портили внешний вид корабля.

Мерно шагает по палубам вахта… На кораблях эскадры стоят часовые. Стоят у корабельных трапов, на ютах, у флагштоков и на баках, бдительно охраняя свои посты и наблюдая за всем, порученным их надзору. А именно: за проходящими мимо корабля чужими шлюпками, за своими шлюпками, за входами на корабль. Никто, кроме офицеров, не может и не должен сойти или войти на корабль без разрешения. Никто, кроме офицеров, не может ничего увезти или привезти на корабль без разрешения…

Тихий всплеск. Часовой кричит:

— Кто гребет?

— Мимо.

Проходит шлюпка с соседнего корабля. За ней наблюдают вахтенные сигнальщики всей эскадры. За ней наблюдают часовые всей эскадры… Никакая шлюпка не может пройти незамеченной мимо корабля!

Часовые стоят… стерегут…

Склянки бьют два удара… Пять часов утра.

Мгновенно несется над морем пронзительный рев горнов и дудок: «Побудка». Горнисты и унтер-офицеры беспощадно трубят и свистят… Этот сигнал всегда перекрывает любой шум.

Корабль грохочет командами:

— А ну, вставай — не валяйсь!

Сигнал подымает людей. Унтер-офицеры самозабвенно свистят. От натуги у них вздуваются шеи, вспухают вены и наливаются кровью глаза…

— Койки вяза-ать, умываться!

Матросы торопливо скатывают и вяжут койки, ополаскиваются и бегут по трапам на верхнюю палубу в рассветный холод. Горнист уже играет «Малый сбор», и они летят наверх на молитву. Когда матросы, теснясь на трапах, на секунду останавливаются, шкуры-унтера бьют их снизу цепочками дудок, приговаривая:

— Ходом!

— А ну, веселей!

— Не копайсь!

— Шевелись!

Дрожа от холода, матросы — все восемь рот — выстраиваются на верхней палубе.

Из дверей кормовой надстройки выходит седой, прокуренный корабельный священник, застегивая на ходу рясу и поправляя немытыми пальцами наперсный крест.

Фельдфебель, обходит роту и шепчет:

— Опять какая-то сука накурила в кубрике! Поймаю — искалечу!

Вахтенный начальник командует:

— На молитву, шапки долой! — и сотни матросов хором, в унисон — уныло просят о «хлебе насущном».

После молитвы пьют чай. Из яро начищенных огромных красномедных чайников льют в кружки кипяток и приготовляют немыслимое пойло: крошево из черных сухарей, чая и топленого масла.

— Приятново аппетиту.

— Целуй Никиту, а коль нету его — козла моево.

С запада надвигается серая мгла. Начинает лить дождь. Горн ревет; «Движение вперед», вызывая людей на работу.

Унтера свистят:

— Ходи на приборку!

Выходят босые, дабы сберечь обувь. Рабочие парусиновые брюки подвернуты дюймов на пять, рукава голанок тоже — приказано беречь одежду. На палубы, заливаемые дождем, низвергается вода… из шлангов!

Вода льется со всех концов сильными струями, обдавая людей. Дождь превращается в ливень, и все парусиновые чехлы, навесы, одежды становятся сырыми и темными. Но люди безостановочно льют воду из шлангов по верхней палубе и разгоняют ее по линолеуму жилых помещений. Она проникает во все щели, и таким образом разводится сырость. Настилы палуб набухают. Матросы Долго, яростно и послушно трут их кирпичами, посыпав Предварительно песком. Они сидят мокрые, на корточках и, наваливаясь на кирпичи, — трут, трут, трут, медленно подвигаясь вперед. Боцман покрикивает свое вечное:

— Тери, тери, ребята! Штоб как чертов глаз все блестело!

А дождь все льет, и вода бежит и бежит. Но приборка идет по расписанию, и дождь дела не меняет.

Корабли блестят множеством медных частей, и у каждой с тряпками, порошком и мазью сидят люди и трут, трут, трут… Блеск меди особо ценится начальством, и на чистку ее, сверх отпускаемых средств, выдаются деньги из сумм, положенных на окраску корабля, по благоусмотрению командиров. Пусть корабли блестят всегда, как в воскресенье!

Ветер уносит тучи, и дождь прекращается. Приборка окончена. Палуба на корабле подсохла. Она бела и блещет чистотой.

За пятнадцать минут до подъема флага — «Повестка». Двадцать четыре человека грохочут по трапу, и на левых шканцах стеной выстраивается караул. Шканцы есть святое и почетное место на корабле. Здесь оглашаются высочайшие приказы. На шканцах нельзя громко говорить. На шканцах, когда выходит командир корабля, офицеры отходят на левый борт, оставляя его на почетном правом…

В семь часов пятьдесят пять минут горнист играет «Большой сбор». Из люков снова вылетают один за другим матросы — все восемь рот — и быстро выстраиваются по обоим бортам. Офицеры, ежась, заспанные, несвежие, еще небритые, спешат к своим ротам.

Старший офицер здоровается с матросами. Он ненадолго задерживается перед присланными новобранцами:

— Как тебя зовут?

— Камешков, васокродь.

— Сидел в карцере?

— Никак нет, васокродь.

— Что за матрос — не сидел! Посадить на трое суток! А кто из вас сидел, ну?

— Я сидел, васокродь…

— Плохо, плохо, братец… Только начинаешь службу и уже сидел. Плохой матрос. Посадить на трое суток!

И старший офицер, посмеиваясь, идет дальше. Он сегодня — все это видят — в прекрасном настроении. День будет легкий, тьфу, тьфу, не сглазить!

На палубу подымается командир корабля. Ему докладывают о подъеме флага. Воцаряется неживая тишина.

— Смирр-на!

Офицеры докладывают командиру о том, что во вверенных им частях все в исправности, даже если это и не соответствует действительности. Но того требует ритуал, устанавливавшийся веками. Командир, приняв рапорты, подходит к офицерам, выстроенным по старшинству, и здоровается с ними. Старшие лейтенанты, лейтенанты и мичманы подобострастно и осторожно пожимают его руку.

Изредка командир сует руку старшему боцману, и тот нежно на несколько секунд облапит ее шершавыми пальцами и, счастливый, рявкнет: «Здрай-жлай!»

Потом командир здоровается с матросами и медленно идет к своему месту — на правый борт, на шканцы.

Наконец вахтенный начальник дает команду:

— На фла-аг и гюйс!..

В эту минуту на всей эскадре горнисты ревут «Подъем».

Все цепенеют.

Корабли украшаются флагами: белыми с синими андреевскими крестами, почитавшимися как знамена, когда они подняты, и гюйсами — красными флагами с синими андреевскими крестами, окаймленными белыми полосами поверх белых тонких крестов. Эти флаги поднимают на крепостях и носовых флагштоках судов первого и второго рангов, когда они стоят на якорях. Караулы берут винтовки на караул. Все команды и все офицеры одним движением снимают фуражки и бескозырки… Флаги медленно поднимаются вверх под рев горнистов и грохот барабанов…

— На-кройсь!

День начался — один из многих дней положенных матросам лет тяжкой царской службы…

Старший офицер подходит к командиру корабля для того, чтобы выслушать обычное:

— Пожалуйста, по расписанию.

Старший офицер отходит для того, чтобы сказать обычное:

— Гс-да офицеры, прошу быть свободными.

Затем следует разрешение выйти из строя матросам, но через минуту они уже слышат команды, горны, дудки.

— На работы, на занятья!..

Прибывшие вчера новобранцы, запутавшиеся в непонятных ходах корабля, оглушенные горнами, шипениями, шумами, свистом, жужжаниями, истомленные бессонной, жаркой, лишенной тишины ночью, понуро бредут на занятия, стараясь держаться поближе друг к другу.

Как всегда, с новобранцами занимаются унтер-офицеры:

— Ну вот, вы попали на корабль. Это вам, конечно, не казарма в экипаже. Вот вы, конечно, видите воду. Вот — вокруг вода и есть море. Что есть море? Ну, кто скажет?

Молчат.

— Слушай! Море есть движущая опора корабля! Повтори!

— Море движущее корабля.

— Не балдей, не балдей. Руками не сучи, не сучи. Плохо, конечно, вас в экипаже обучали! Гляди прямо. Опора, тебе сказано! Запомнить всем! Корабль, конечно, наш есть линейный. Корабль имеет, конечно, броню и орудия; между прочим, запас угля. Состоит корабль, конечно, из форштевня, ахтерштевня, киля, основания, шпангоутов, бимсов и пиллерсов. Все вместе есть набор корабля. Вот. Будете теперь, конечно, получать морское довольствие по шесть гривен в месяц сверх жалования (новобранцы пошевелились). Вам, значит, положено семьдесят пять копеек, итого рубль тридцать пять. Будете вина получать чарку. Кто дурак не пьет, за непитое по восемь копеек получает. Вот.

Новобранцы сидят тихие, тихие, глядят на обучающего. Унтер озлился.

— Пешки. Бодрости не вижу. Какие вы есть матросы?! У матроса огонь с носа! Морду бьет кому надо. А ты сидишь, как баба! Ну, делай живой вид!

Новобранцы подтягиваются, гонят сон и часто мигают глазами.

— Ты знаешь, что есть русский матрос? Он есть орел! Он есть атлёт… Матрос близко, кланяйся низко — вот как надо себя ставить. Я с вас кислую шерсть выбью. Вы у меня упражнятца будете на полный ход! Понятно?

— Так точно, господин обучающий.

Склянки отбивают время — получас за получасом. — Окончить занятия!

***

С пяти часов утра на ногах кают-компанейская господ офицеров прислуга. Чистит, моет, скребет, трет, ковры выбивает, пыль вытирает, и сами чистятся, моются, бреются. Боже упаси щетину запустить, или руки грязные, или изо рта пахнет. Чай, кофе, булочки господам подали, все опять привели в порядок и к обеду, или считай его завтраком, готовятся. Велено: прислуживая за столом, не стоять безучастно позади господ офицеров и ожидать, что они чего-либо попросят, но зорко самим за всем смотреть и предупреждать желания господ офицеров; во-время подавать им такие вещи, как судочек с горчицей, уксус, соль, масло, перец и прочее; без надобности не отлучаться от стола и все время прислуживать.

Вино также надо точно поставить — какое кто требует. Приборы расположить по порядку и по вкусу — одному требуются две вилочки, другому — ставить пепельницу слева, третьему — вазочку с цветами напротив. Не перепутать личные вещи и все разместить. Спичечницы проверить; нарезать хлеб ломтиками в три толщины для всех вкусов; булки — косыми ломтиками. Сухарики.

На десертной тарелочке для батюшки. Не забыть бы Негр?.. Да, в вазочки для цветов соли бросить…

Хлопочет Прислуга.

На камбузе кок докладывает дежурному по камбузу унтеру:

— Господин дежурный, проба готова.

Дежурный Посылает к ведающему хозяйством баталеру:

— Господин баталер, проба готова.

Баталер приходит. Посылает к ревизору:

— Васокродь, проба готова.

Ревизор выходит. Все — кок, дежурный, баталер и ревизор — идут процессией на шканцы. Впереди кок. Он несет на подносе пробу: густейше начерпанный борщ с лучшими кусками мяса. Матросам такого мяса не видать! Процессия останавливается, и ревизор, козыряя, просит вахтенного начальника доложить старшему офицеру, что проба подана. Старший офицер выходит и посылает доложить командиру корабля, что проба подана. Посланный возвращается бегом, на носках:

— Васокродь, их высокродь капитан первого ранга ждут.

Процессия направляется к каюте командира. Старший офицер стучит легко-легко в дверь. Командир корабля, чуть выждав, выходит и видит людей и пробу. Он видит— это больше двадцати пяти лет ежедневно, но ему рапортуют:

— Господин капитан первого ранга, проба подана.

Господин капитан первого ранга, которому запрещено все жирное, берет ложку, еле касается ее губами, чуть-чуть причмокивает и говорит: «Перцу как будто маловато», или: «Подсолить следует, я полагаю». Кладет ложку на поднос, берет с него салфетку, утирает губы и Обращается к старшему офицеру:

— Благодарю вас.

Старший офицер скромно сгибается. Капитан первого ранга возвращается в свою каюту. Тогда старший офицер приказывает:

— Отнесите пробу в кают-компанию.

И спешит туда, пригласив вахтенного начальника.

Проба ставится на отдельный столик. Вестовые вносят водку. Старший офицер и вахтенный начальник весело охотятся за жирным мясом. Они едят, нагибаясь, стараясь не закапать тужурки, надетые к обеду.

— Хо-хо-хо, грехи наши… Говядинки поесть, што ли?

Называется это «делать рюмку под пробу» — перед обедом. Офицеры голодны и уничтожают пробу быстро.

Кают-компания в батарейной палубе быстро заполняется.

Офицеры идут в нее, как к себе домой. Кают-компания есть место соединения офицеров в свободное от занятий время. Все находящиеся в ней обязаны соблюдать приличие и порядок, достойные благородного общества офицеров, как гласит статья сто тринадцатая Морского устава. Тут они в родном кругу, среди сплоченной семьи, согреты вниманием, сочувствием и дружбой. Главное — они наслаждаются красотой, приличиями, этикетом и порядочностью своей корпорации. Здесь они дышат свободно, хотя правила кают-компании строги. Правила эти не допускают споров о религии и суждений о начальстве, также не одобряются личные споры между офицерами. Старший офицер имеет право делать членам кают-компании замечания, а в важных случаях докладывать о них командиру корабля.

Доступ в кают-компанию нижним чинам закрыт. В нее могут входить только прислуживающие или посланные с вахты с неотложным сообщением, после чего нижний чин обязан немедленно удалиться из помещения офицерской семьи.

В кают-компанию могут быть допускаемы лишь лица, по своему званию, общественному положению и образованию принадлежащие к офицерскому обществу.

К обеду офицеры являются не в глухих, синих кителях, а в тужурках, открывающих пластроны и воротнички. Некоторые проходят в салон, где стоят пианино, три глубоких кресла, диван; на столике лампа с шелковым абажуром, в вазах — редкостные цветы.

Стол в кают-компании стоит покоем. Сервировка кают-компании, по мнению старшего офицера, не оставляет желать лучшего. Над столом висят портреты государя императора в капитанской форме с андреевской лентой и портрет августейшего шефа корабля — наследника, в морской форме.

В застекленные полупортики светит солнце. Погода поправляется. Свет отражается на корабельных реликвиях, хранимых за стеклом в особой горке: на японском снаряде, попавшем в корабль в Цусимском бою, на итальянском барельефе, на бронзовой медали, выбитой в благодарность за спасение жертв землетрясения в Мессине в 1909 году..

Старший офицер оглядывает всех, замечает одного мичмана и с улыбкой подходит к нему:

— Дорогой мой, я, право, весьма жалею о том, что вы не успели дать наточить вашу бритву.

Мичман краснеет и поспешно бормочет:

— Прошу извинения… я не рассчитал… я не успел… я задержался…

— Отлично. Я прикажу оставить обед для вас вместе с обедом вахтенного начальника.

Все смотрят на уничтоженного мичмана. Мичман уходит к себе и раздраженно кричит:

— Камышов! Воду! Бриться!

— Есть, васокродь.

Вестовой летит за горячей водой.

Старший офицер оглядывает еще раз все и вся и приглашает:

— Гс-да, прошу к столу.

Офицеры поспешно рассаживаются по точно определенным и назначенным в соответствии со старшинством в чинах местам.

Старший офицер обращается к священнику:

— Благословите, батюшка.

Батюшка быстро и невнятно читает молитву.

На столе, на сверкающей белизной скатерти, серия запотевших графинов и блюда с закусками: гренки с сыром, пикули и грибки от Соловьева. Батя, помолившись, наливает рюмку. Вестовой быстро подает ему большую кружку кваса. Батя сначала запивает водку квасом, потом закусывает гренком. Все заправляют салфетки, тянутся к графинам, наливают водку и пьют. Адмиральский час![50]

Вестовой подает бульон, разлитый по чашкам, а на тарелочки быстро кладет горячие расстегайчики.

Харч добрый. Кают-компания выписывает все, что нужно, все, что потребуется господам офицерам: вино из погреба Броссо (поставщик двора его императорского величества); пиво по выбору — трехгорное, баварское, калинкинское, Шитта… Цветы и растения берут у Гаппиха — с доставкой и с заменой сообразно временам года. Все вполне налажено, и замечаний нет.

Ложки звенят о фарфоровые чашки корниловского сервиза, украшенного вензелями.

Вестовые несут рыбу. А рыбка плавать любит, не так ли? И в бокалы наливается рислинг и понте-кане. Вестовые несут жаркое, его нужно запить, не так ли? И в бокалы наливается поммери или бордо. Вестовые несут мороженое с меренгами, его надо запить, не так ли? И вестовые несут кофе с коньяком. Господа офицеры «ликеры не обожают-с, больше коньячок-с…»

Захмелевший старший офицер берет из вазы два апельсина. Один из них он надрезает ножичком, проводя ровные линии сверху вниз, и отдирает кожуру, которая опадает на тарелку восемью лепестками, открывая сочный плод, покрытый нежной мясистой бело-желтой кожицей. Он, не торопясь, счищает и ее и разделяет апельсин на дольки. Второй апельсин он швыряет отцу Федору. Апельсин пребольно ударяет батюшку по коленке, и тот, вздрагивая, сердито оборачивается. Старший офицер, смеясь, кричит ему:

— Pour la bonne bouche[51].

И батюшка не сердится. Старший офицер так мило смеется, что это нисколько не унижает отца Федора, хотя апельсин и брошен нарочито небрежно.

Когда задымили богдановские папиросы и трубки с кэпстеном[52] (господа офицеры с недавнего времени страдают англоманией), старший офицер, нарушая блаженную тишину, негромко, но веско говорит:

— Гс-да! К нам скоро прибудет адмирал Небольсин..?

На мгновенье — растерянное молчание…

— Инспекторской смотр?

— Конечно, не «Bataille des fleurs»[53]. Готовиться, готовиться, гс-да. Командир просил приложить все старания…

Настроение господ офицеров испорчено. Адмирал Небольсин — старичок требовательный, а «грешков» на блистательном корабле достаточно…