Беглецы, покинув усадьбу, шли на восток. Все было ново… Впереди шел «необыкновенный» поэт и взволнованно читал балладу о всепобеждающем духе. Он шел и шел вперед с неутомимостью и страстью, увлекая остальных за собой.
Раскалившиеся за день верстовые столбы отдавали тепло… Азиатская горячая пыль проникала всюду и убивала жизнь. Местами жгучие ветры выдули целые полосы посевов. На горизонте, во мгле, сверкали зарницы. Молодежь делала неожиданные для них открытия:
— У нас не так душно…
— Это потому, что у нас лес и сад.
— И пруд, и плотина…
Впереди тяжко взмолился чей-то человеческий голос. По дороге кто-то двигался. Это были переселенцы… Во тьме были едва различимы их рубища и наваленные на подводы убогие пожитки… В ночном зное шли крестьяне в Сибирь.
Девушка спросила:
— Что это? — И, удивленная, остановилась, ожидая ответа.
Поэт вздохнул:
— Погоня за счастьем…
Они заснули в поле под звездным небом, окруженные мертвыми колосьями..
Утром, с первыми лучами солнца, тронулись дальше, — Деревня!
Крик прозвучал, как «земля!»
Вот она — старая русская деревня: чересполосица, знойное небо и высоко в нем ястреба. Тучи оводов, высохший прудик… Ветер крутит по дороге солому; мертвы крылья мельниц; покосились плетни у околицы; бегают тощие псы; зреет рябина; по обочинам дороги посеревшая крапива, лопухи, грядки пожелтевших огурцов. В затхлых пустых амбарах — сбруя, ржавое железо. Неоконченные срубы, капли смолы на бревнах, брошенные стружки и надо всем — кривые купола сельской церкви.
Барчуки встревожились, вступив в деревню… Шли, не веря ее тишине. Им казалось, что они лишились слуха… Девушки остановились и попятились в испуге, когда из-за угла показались двое мужиков, тянувших телегу. Мужики надрывались, навалившись на лямки.
— Где ваша лошадь?
Мужик поднял голову и прохрипел:
— Ско-тина… пала…
Они пошли дальше. У церкви встретили священника, который пригласил их в свой дом. По пути он соображал, кто бы это мог быть, как с ними беседовать и как их принять: если господа — дело одно, если городские, из общественных — дело другое, тогда надо предупредить старосту.
К молодым людям в доме священника постепенно возвращалось привычное равновесие… Занавески, крашеный пол, половички, просфоры на окне, журнал «Нива», этажерка с фарфоровыми безделушками, часы с двумя гирьками — все действовало успокаивающе.
— Зачем в наши края? — обратился священник к гостям.
Он внимательно слушал сбивчивую речь поэта о жажде подвига, о красоте, о стихах, но не мог уяснить себе причину появления барчуков.
Вдруг без стука отворилась дверь, и на пороге показался тощий крестьянин. Священник, как бы прося извинения, пояснил гостям:
— Должно быть, он пришел за причастием для отходящего, но бывает, что и меня обманут. Мужику лишь бы глотнуть… Господи, и на этом ловчат!.. Чего тебе?
— Благословите, батюшка, коня резать.
— Христос с тобой, не татарин ведь… Иди, иди…
В деревнях Поволжья иссякали запасы. Валился захиревший скот. Мужики начинали разбирать соломенные крыши изб на корм скотине. На тройках и на двуконных тарантасах, взметая пыль, проносились господа из земств. Мужики снимали шапки, а господа, почти не отличавшие рожь от пшеницы, говорили мужикам:
— Братцы, надо нынешней зимой снег на поля свозить.
И уносились дальше, в губернский город, откуда сообщали в Санкт-Петербург о недороде хлебных злаков», ибо слово «голод» не допускалось.
В Самаре дамские комитеты устраивали благотворительные вечера в пользу пострадавших…
— Mon general[40] выпейте этот бокал — и дайте для бедняков quelques roubles![41]
— Сударыня, я был бы счастлив выпить из ваших ручек — целое море!..
Было мило, шумно и «приподнято», все как-то облагораживалось «высокой целью».
В столице тайные и действительные тайные» советники от науки готовили издания (ограниченный тираж, сто страниц) «О влиянии юго-восточных ветров на хлебные злаки», «О недородах в Самарской губернии» и т. д., в коих трудах констатировался веками известный факт: юго-восточные ветры вызывают засухи. Математически предсказывались периоды неизбежных бедствий: «Так было — так будет».
Но наиболее простое решение: объединенными усилиями помещиков и крестьян искусственно— орошать землю, избавить край от засух, — не принималось, ибо самое понятие «объединение» уже содержало в себе некое «опасное» начало, а всякое «новшество» пугало излишним риском, издержками, усилиями.
Биржей все суммировалось так:
«В начале года колебания хлебных цен были непродолжительны и невелики. В русских портах оживленно, на внутренних рынках общее настроение спокойное, устойчивое. Вывоз хлеба из России идет усиленно. Неутешительные сведения — из Приволжских районов в июне — не отразятся на экспорте».
Экспорт не терпел ущерба. Фирмы Одессы, Николаева, Херсона, Феодосии, Ростова не уступали мест фирмам САСШ, Канады и Аргентины. Государственный банк выдал ссуд на 101 735 000 рублей золотом под хлебные операции против 87 854 000 рублей прошлого урожайного года; он форсировал экспорт за счет голодных крестьян Приволжья. Судьбы двадцати пяти миллионов русских крестьян голодающей полосы никого не тревожили.
Зерновой ливень хлестал из элеваторов и портов России. Он шел по проливам — на Запад, в европейские порты, и по рельсам уносился в города Греции, Германии и Франции.
Земский начальник постучал тростью в шестистенную избу. Здесь жил староста. Семья была неделеная, скромная, постоянно работала, помогала людям. Староста учил сыновей: «Надо жить общей жизнью» — и ладил со всеми, обходя злобу и свары. Он принял земского, сдержанно поклонившись, и строго— сказал:
— Поспешить надо, васкородье, пора народ удовлетворить… Есть ведь такие, что на полдесятине существуют. Об них и бог думать велит. Зерна совсем не собрали…
Земский начальник слушал и, по вкоренившейся привычке, недоверчиво поглядывал на старосту. Старик почтительно сообщал:
— Крестьяне лист подали: «Жить нельзя — привязаны, надо оторваться». А есть которые их учат — «оторвемся»…
— А кто именно, братец?
— Не могу знать.
Старик непроницаемо глядел в глаза земскому — враждебный и недоступный.
Слушая старосту, земский все время вспоминал 1905 год: набат, толпы крестьян, разгром усадеб… и свое яростное донесение: «Бунты, к сожалению, не подавлены, что наносит удар престижу власти; полагаю необходимыми карательные меры…» Земский помнил свое безграничное удивление: неужели вот эти русские мужики, Платоны Каратаевы, так внезапно могут меняться?.. Какие действуют причины? Земский глядел на старосту и думал: «А что кроется в душе этого старика?»
Староста продолжал говорить:
— О книжках допытывают: скажи да скажи… Не книжка, барин, страшна, а то, что есть нечего ни нам, ни скоту… Земли нет, хлеба нет, сенокосу нет, выпасу нет… Не посердитесь, васкородье, — могу к вам привести одного, у коего надел семь квадратных сажон… Из петли вынутый…
Земский слушал старосту и думал: «Вот они — причины… Когда я вел в 1905 году дознание, крестьяне были что стена непроницаемая: «Знать не знаю…», «воля царская…» Одичалые, сосредоточенные, испуганные, но упрямые в самой сути, в поиске их «правды».
Земский, закусив (у него были с собой в плетенке закуска и баклага с портвейном), приказал позвать крестьян-домохозяев. Их было трудно собрать — мужики были измучены голодом, озлоблены.
Староста встречал каждого в сенях и повелительно шептал:
— Требуй!
Мужики теребили дремучие бороды и просили самого старого из них «сказать за всех».
Старик подошел поближе к земскому:
— Ваше высокоблагородие, раз вы нас позвали, то извольте выслушать. Кони падают, ваше высокоблагородие, явите добродетель. Барин родной, не оставь, милостивый!
Старик несколько раз перекрестился. Один из мужиков, стриженый, средних лет, подошел к земскому и со злобой швырнул на стол кусок сухой глины. Земский испытующе посмотрел на мужика. Старик объяснил:
— Глина… С белой глиной на деревне хлеб пекут… Хлеб этот народ ест… Где же нам помощь?
Земский оборвал его:
— Отнюдь не должно поддерживать у кого-то родившуюся мысль об обязанности властей приходить вам на помощь и о даровом характере этой помощи… Достаточно, если вам будет предоставлена возможность работы на некоторых участках.
— Ваше высокоблагородье, помилуйте, скотина падает! У самих мочи нет…
У мужиков темнело в глазах, иные плохо соображали, иные впадали в дремоту. Как тоненькие вибрирующие ниточки, слабо бились пульсы под высохшей кожей… У одного старика вместо лица была какая-то отекшая маска, и земский, заметив это, невольно вздрогнул.
Мужики ждали.
Земский велел переписать особо нуждающихся, кроме тех, которым уже несомненно грозит смерть. (К чему лишние издержки?) На перепись должны были выйти те, кто покрепче, посытнее и из грамотных.
Земский собрался уходить и, прощаясь, приказал старосте:
— Действуй, братец! Завтра, так и быть, пособие привезут.
Староста, услышав добрую весть, помчался к священнику. Сняв шапку, деловито и ясно он рассказал ему все подробности беседы. Молодые господа, уже обжившиеся в уютной комнатке священника, воспламенились, услышав о переписи.
— Мы поможем!
Но староста решил, что легкомысленные барчуки во время переписи будут лишь помехой, и с настойчивой мягкостью отклонил всякое их участие:
— У крестьян разные болезни, это опасно, не пущу я вас, господа. И рад бы, дело-то хорошее, а не пущу. Сами управимся.
Люди тревожились, ждали пособия. Всю ночь до зари староста переписывал крестьян. Наутро под охраной стражников прибыло несколько подвод муки, крупы и картошки.
Не включенные в перепись больные крестьяне тащились к казенному складу просить хоть, пястку муки, хоть на язык. Они ползали на коленях перед урядником, ловя его руки. Он стоял среди стражников, властный отменить любое постановление крестьянского «мира», властный любого подвергнуть наказанию.
Голодные молили стражников: «Брат-тцы-ы… бра-атцы-ы…» Просьбы не действовали. Тогда крестьяне из последних сил подползли вплотную к складу… Урядник честью просил отойти и пошевелил ножнами шпаги. Люди ничего не хотели знать: они чуяли запах муки, видели ее следы на пороге, теряли рассудок… Стражники переглянулись… Урядник крикнул:
— Постреляю, наз-зад!
Но ничто не могло— остановить изголодавшихся людей. Урядник выстрелил. Один из крестьян упал, вытекло ничтожное количество крови — он был предельно истощен. Самый старый поднялся и, пошатываясь, подошел к стражникам:
— Убейте и меня, Христа ради, все одно помирать…
Поэту и его— спутникам надоело бездействие. Они пошли наугад по деревне. Услышав шум и выстрелы, побежали к складу и сразу увидели, поняли все… Они были подавлены. Все иллюзии окончательно рухнули, прогулка не удалась. Урядник, увидя господских, незаметно убрал стражников…
Все на деревне, не отрываясь, смотрели, как задымила печь у старосты: у него варили общественный суп.
У церкви, на площади, поставили столы, покрытые холстами. Староста вызывал по списку. Каждый был обязан принести с собой ложку. Крестьяне стояли тощие, воспаленные, не сводя голодных глаз от столов. Вызванные подходили к столам, крестясь, подносили миски ко рту, убирая ложки, чтобы не пролить ни капли.
Они глотали суп, закрыв глаза, и прятали хлеб для родных…
Пришедшие из усадьбы молодые люди стояли поодаль. Девушка спросила поэта:
— Что же нам делать? До концерта ли тут?
К ним подошел крупный, средних лет мужчина — отставной солдат. Лицо у нет было темное, как земля. Он зашептал:
— Барин, барышня, я грамотный… Позвольте рассказать вам, как мы живем. У меня отец и жена умерли, шесть малолетков. Жить надо, а усадьба в три десятины и полевой земли четверть десятины. За пастьбу коровы платить двенадцать рублей, а за десятину под хлеб отработай помещику три, да с возкой, да на своих харчах… И все мои две руки… Ну, что ж тут поделаешь, господи? В петлю… А я служил, на Дальнем был… Обращался к земскому, всюду, а к старому барину — и обращаться нечего: трет и гнет он нашего брата-крестьянина…
Девушка из усадьбы покраснела от досады, когда поняла, что «старый барин» — это ее добрейший дед, и, прервав разговор, отошла от мужика.
Запасной солдат безнадежно махнул рукой и умолк. Давняя, отчаянная мечта о земле всегда была с ним. Она, эта мечта, была вместе с тем потрясающе реальна. Семьдесят миллионов десятин, принадлежавших тридцати тысячам российских дворян, могли увеличить надел каждого крестьянина в полтора и в два раза. Это была земля, перепаханная, для господ, но, несмотря ни на что, знакомая, родная, обороненная в войнах и недоступная, как небо.
Больные крестьяне окружили поэта и спрашивали его:
— Вы доктор будете?
Они протягивали к нему руки с распухшими суставами, обнажали перед ним свои язвы. Один раскрыл рот и показал ему кровоточащие десны. Поэт растерянно молчал. Сквозь толпу к нему пробралась женщина с полумертвым младенцем на руках. Он брезгливо и грубо оттолкнул ее. Женщина упала, уронила ребенка.
Грубость сытых, любопытствующих барчуков обозлила крестьян. Понеслись угрозы, проклятья, просвистел брошенный кем-то камень.
В паническом страхе барчуки бежали, расталкивая толпу. Они спрятались на окраине деревни за каким-то сараем, прислушивались к чьим-то шагам, к при. тленным шорохам…
Время шло. Уже стемнело… Поэту хотелось курить… Он зажег спичку, она погасла на ветру, зажег вторую, третью… За плетнем вскрикнули:
— Дяржы-ы!.. Жгут!..
— Жгу-ут!
Крик мгновенно облетел деревню. Обезумевшие от голода, тощие, разъяренные мужики и бабы с батогами, кольями и цепами шли из последних сил, чтобы расправиться с «покусителями» — барчуками. Мужики загоном окружали убегавших «господских»…
— Мало им нашего голода!
— Деревню спалить, избавиться от нас барчуки порешили!
— Бей их!
Схватили поэта, поволокли его за длинные волосы, били палками. Он кричал и царапался, еще больше озлобляя этим мужиков. Девушки визжали, почти потеряв рассудок.
В деревню влетели экипаж и линейка. «Старый барин!» Народ шарахнулся. Из дома священника уже бежали на помощь пострадавшим с марлей и лекарствами. Светили фонарями… Запахло йодом, коллодием, валерьяновыми каплями. Девушки рыдали.
Старый барин сверкал глазами.
— Запорю!
В экипаж втаскивали избитых, стонавших беглецов.
— Трогай!
Кони тронули и пошли крупной рысью. Дед молчал, сдерживая гнев. Вскоре показались знакомые белые башенки у ворот усадьбы. Глаза сквозь слезы различали родное гнездо. Вырвался радостный крик:
— Дома!
Как дно древнего моря, иссякшего и высохшего от ужасающего зноя, был распростерт Юго-Восток России. Но оазисы-усадьбы, казалось, ласкали небо кронами старинных высочайших лип и отражали его в искусственных озерах, прудах и ручьях. В парках каждое дерево и каждый куст нагнетали кислород и озон, дарили прохладой.
Утром в доме распахнули окна, раздернули кисею занавесок. Все захлебнулось в солнечном потоке. Молодежь, забыв все свои злоключения, уже бежала к пруду. На солнце блестели розовые тела купальщиц…
С капельками воды, оставшимися на локонах после купанья, девушка писала, отдыхая в постели:
«Дорогая, если бы ты знала, что мы перенесли! Это ужасно! Крестьяне, оказывается, звери!»