Он стоял у дверей небольшой художественной мастерской, располагавшейся на первом этаже хрущевки. Все, как она и сказала. Узнать, где живет Мария Велесова, труда не представляло. Но предварительно звонить он не стал. Вдруг она вновь передумает и ответит ему: нет, не приезжай. Ни в коем случае. Он бы не пережил этого. А так он поставит ее перед фактом. Правда, могут быть еще и другие факты, например, что он застанет ее с одним из этих пареньков. Ну да черт с ними. Встретив ее, упустить уже было невозможно. Чемодан и сумку он оставил внизу под лестницей. Не пугать же человека с порога?

Он поглубже вдохнул и позвонил три раза. Дверь открыли довольно быстро.

– Ну, кто что забыл? – спросила она с ходу.

Она стояла в махровом банном халате с полотенцем-тюрбаном на голове, от нее пахло мылом и шампунем, свежестью, влагой и женским теплом. В руке она держала тюбик крема.

– Ты после душа?

– Да.

– От омлета что-нибудь осталось?

– Нет, – покачала она головой. – Я сначала съела с ребятами омлет, а потом отправила их и пошла в душ.

– Я соскучился – сказал он.

– Я так и поняла, – кивнула она. – Проходи.

– Чемоданы. – Он поднял указательный палец. – Сейчас. – Слетал вниз, прихватил чемоданы, вернулся, переступил порог, поставил поклажу в коридоре. – Ну вот, теперь можно закрывать.

Она закрыла дверь и привалилась к ней спиной.

– Это так неожиданно, знаешь. Даже, я бы сказала, дерзко.

– Знаю, – кивнул он. – Я не доехал до Тихого океана. Я сошел на полдороге, на станции «Боровое», пересел на электричку и приехал к тебе.

– Да, – улыбалась она, – вижу. И так бесцеремонно? Без звонка.

– Я побоялся, что ты откажешь мне.

– Верю. И я могла бы.

– Поэтому я решил сделать сюрприз.

– И он удался.

– Иди ко мне.

– Сам иди ко мне.

Он подошел, бесцеремонно зачерпнул ее махровый халат от колен, скомкал его у бедер, потом у ягодиц и целовал ее – в губы, шею, ключицы, плечи, с которых уже спадал халат…

– Это слишком смело, слишком, – шептала она.

– И слишком дерзко…

– Да, и слишком дерзко…

– И бесцеремонно…

– Как ты угадал?..

– Зато так восхитительно, – отвечал он.

А потом поднял ее, обхватившую его ногами и руками, и понес на первое увиденное ложе – на лысый диван художницы, щедро заляпанный красками…

Очень скоро она прошептала:

– Господи, какой ты молодец, что вернулся… Я так хотела этого… Мечтала об этом. Но думала: вряд ли. Этот чудак доберется-таки до Тихого океана и, чего доброго, утопится в нем. – Он уже смеялся ей в плечо, а она, все еще не отпуская его из любовного замка, продолжала: – И так и останется волнующим воспоминанием в моем разыгравшемся воображении. Но чудак оказался вовсе не таким чудаком, а очень даже земным мужчиной, так просто променявшим свою мечту на женщину.

– А вот тут ты не права, – прошептал он ей на ухо. – Моя мечта – ты. Это тебя я искал, за тобой ехал на край света. И вот, нашел…

– Ладно, ответ принимаю. Ну так что, сделать тебе омлет?

– Конечно. Я бы сейчас и поросенка съел. А уж омлет – только облизнуться…

Через полчаса они ели на ее крошечной, но очень милой и уютной кухне. Мария, уже в другом халате, коротком, шелковом, но все еще с тюрбаном на голове, отпивала из бутылки пиво и с улыбкой смотрела на него. А он, тоже отхлебывая пиво, улыбался и смотрел на нее.

– Как все миленько у нас вышло, это же надо, – усмехнулась она. – Прямо как в сказке.

– Верно, как в сказке, – кивнул он.

Она добралась под столом ступней до его колена.

– Классно, что ты приехал.

Он прихватил ее за пятку и пальцы.

– Считаешь, все ли на месте?

– Ага. Ты сказала, что хочешь написать мой портрет. Если предложение еще в силе, милая, я готов позировать тебе.

– Я буду писать твой портрет, Родион.

– Когда?

– Сегодня, сейчас. А я все думала: за что взяться, столько тем! Меня прямо разрывало. И тут – ты, как черт из табакерки.

– Ну спасибо, – усмехнулся он.

Она ловко забрала ногу. Потянулась к нему через стол:

– Я уже чувствую прилив вдохновения. Первое впечатление – оно бывает таким острым. – Мария говорила так, как будто поверяла ему сокровенную тайну. – Если бы мы с тобой провели месяцок вместе, я бы привыкла к тебе, и эффект был бы другой. Я бы рисовала уже не тебя, а мое отношение к тебе, понимаешь?

– Хорошо понимаю.

– Поэтому лучше сразу. А другие портреты можно написать и потом.

– Ты еще волшебнее, чем была в поезде. Хотя куда еще больше? Начнешь с подмалевка?

– Ну, ты знаток нашего дела! Начну с картона и угля, а дальше как пойдет.

После завтрака она подготовила картон – прикнопила его к подрамнику, тот поставила на мольберт, положила рядом коробку с углем. Он пока что ходил и рассматривал ее работы. Потом она усадила его на стул ближе к окну, где больше света, и взялась за дело. Он хотел было заговорить с ней, продолжить застольную беседу, но она только приложила измазанный углем указательный палец к губам и деловито произнесла:

– Тсс!

– Понял.

Через полчаса он вновь решил что-то спросить и вновь услышал: «Тсс!»

– Я думал, это будет веселее, – заметил он.

Но она и тут сказала:

– Молчи. Работаю не только я, но и ты.

Она рисовала его час, еще полчаса и все больше хмурилась…

– Что такое? – наконец спросил он.

– Не знаю, со мной такое первый раз в жизни. Я пытаюсь пробраться к тебе, к твоему сердцу и твоей душе, но у меня не выходит. Внешнее сходство мне поймать пара пустяков, но мне-то нужно большее. Ты же понимаешь?

– Отлично понимаю.

– Иначе зачем стоило бы рисовать?

– Вот именно.

Но легкое беспокойство уже взволновало его. «Мне нужно что-то большее». Но он пока еще не понял, насколько это все серьезно. Просто легкомысленно отнесся к теме…

За полдня она сделала несколько картонов с его портретами, показала ему их, и они понравились ему, но не ей. Потом они пообедали. Затем он вновь увлек ее на диван, и она была не против. Хотя в этот раз она занималась любовью иначе – ее мысли были заняты другим. И она все смотрела и смотрела на его лицо, иногда касалась его руками – так скульптор беззастенчиво трогает свою модель, прощупывая все нюансы, чтобы понять, из чего она слеплена, как лучше уловить ее суть и понять ее внутреннее содержание.

– О чем ты думаешь? – спросил он.

– О ком, – поправила она его. – Я думаю о тебе.

Потом они выпили вина, и она вновь принялась за дело. Но теперь Мария отложила уголь, взяла холст и стала делать эскиз на белом полотне. Затем в ход пошли краски – она взялась за подмалевок.

– Я откину рассудок и буду идти интуитивным путем, – сказал она. – Шажок за шажком…

А он смотрел, с каким вдохновением она работает, и восхищался ею. Но все чаще Мария менялась в лице, по нему словно пробегали короткие судороги, глаза отзывались болью, в них отражалось что-то плохое, то, что сейчас творилось в ее душе. Она будто заболевала прямо у него на глазах!

– Я не верю этому, не верю! – вдруг прошептала она.

Он поздно понял, о чем идет речь. Слишком поздно! Она шарахнулась назад от своего мольберта и вдруг перевела взгляд на него:

– Это не ты! – горячо и страстно прошептала она. – Не твои черты! Не твоя кожа! Не твой возраст! Это другой человек! – что есть силы закричала она, отступила, опрокинув стул за своей спиной. – Только глаза твои! Ты – старый и мерзкий! Ты убийца! Ты готов разрушить весь мир!

Вот когда он подскочил со своего стула и буквально зверем бросился на нее. Бросился так, словно собирался свернуть ей шею. Но вместо этого он схватил ее за виски, сжал ее голову тисками так, что она дернуться не могла, и стал настойчиво повторять:

– Это был сон, Мария! Это был кошмар! Тебе все приснилось! Старик приснился тебе! Его не было! Есть только я, Родион! Твой Родион! Никого не было, кроме меня! А теперь спи! спи! спи!

Ее глаза наполнились слезами и как будто ослепли, и она тотчас обмякла в его руках. Он подхватил ее и отнес на диван. Огляделся. Обошел мольберт и уставился на изображение. На свой портрет. Да! В нем проглядывали другие черты! Другой человек! Тот, которого он оставил далеко за спиной. И о котором не любил вспоминать. И никто бы и никогда не узнал о нем, если бы не Мария и ее пронзительный талант. Никто бы и никогда…

Он не знал, что делать с портретом. Уничтожить его? Но она может и вспомнить. Просто спрятать? Да, пожалуй. Просто спрятать. Он безжалостно облепил его газетной бумагой и вынес в коридор, а потом спустился и спрятал под лестницей. Вернулся, убрал этюдник с красками, на мольберт поставил один из портретов углем.

И стал ждать. Что же он натворил? Зачем ему понадобилось это? Он ехал спокойно на край света, заставив мир забыть о себе. У него все получилось. И вот он сам напомнил о себе миру. Через эту удивительную женщину, художницу. Которую выбрал, как добычу, выследил и напал на нее. Зачем?! Опять из жадности, корысти? Неутолимого желания владеть?

Оставить ее здесь, вот так, собраться и сбежать? Это был бы лучший вариант. Только прихватить портрет из-под лестницы и сжечь его где-нибудь за городом. Или дождаться, пока она очнется, и убедиться, что все в порядке?

Зимнее солнце садилось быстро, за окном уже смеркалось, когда Мария открыла глаза:

– Что со мной было? И кто здесь?

– Это я, Родион, – подходя, заботливо ответил он. – Ты рисовала мой портрет углем, потом сказала: «Кажется, я устала, как же я хочу спать». Легла и уснула как ребенок.

– Правда?

– Да, просто отключилась. – Он нежно поддел кончик ее носа указательным пальцем. – И засопела в две дырочки. Второго спального места на твоем расписном диване не было, так что мне пришлось заняться делом.

– Диван раскладывается, – рассеянно ответила она.

– Ну я же не знал. И потом, я не хотел тебя тревожить.

– Спасибо. А каким делом?

– Я решил сварить суп, пока ты спала.

– Со мной раньше такого не случалось.

– Ну, всегда что-то случается первый раз в жизни.

– Это верно.

– Так что, куриный суп – будешь?

Она улыбнулась:

– Я буду куриный суп. Только голова болит, почему?

– Да мало ли – атмосферное давление, например. Хочешь, я помогу тебе? Я проходил курсы по снятию мигрени. – Он подсел к ней на диван, заботливо взял ее голову в руки и стал большими пальцами массировать виски.

Мария даже закрыла глаза от удовольствия.

– Ну как, лучше?

– Ты знаешь, да.

Он продолжал, только сейчас захватил и надбровные дуги девушки.

– А сейчас?

– Еще лучше. – Она открыла глаза – синие, как и прежде, сияющие глаза. – Вот теперь мне по-настоящему захотелось куриного супа.

– Тогда пошли. – Он протянул ей руку. – Поухаживаю за тобой.

После ужина он выразил желание сходить за хлебом в ближайший супермаркет, но Мария увязалась с ним. Когда он нашел для нее предлог задержаться на десять секунд – сказал, что, кажется, пахнет газом, и спустился первым, то обнаружил, что картины под лестницей нет.

– У тебя глюки, – закрывая дверь, сказала она сверху. – Газом не пахнет. Может, от соседей натянуло?

– Перепроверила – и хорошо, – отозвался он.

Но куда могло деться полотно, облепленное газетой? Кому оно могло понадобиться? Что тут за любители искусства такие, что таскают из-под лестниц чужие полотна?

Они вернулись домой с покупками – еды набрали на неделю. Мяса, овощей, сладостей. Вина!

– Что мы будем делать? – спросил он, когда они лежали под покрывалом на разложенном диване, укрытые старым пледом.

– А ты как думаешь?

– Думаю, мы будем с тобой заниматься любовью с утра до ночи. Ты иногда будешь писать картины…

– Иногда?

– Ну разумеется. Главное – любовь?

– Ага, понятно.

– Деньги у меня есть.

– Хорошо.

– Я буду читать книги. У меня целая библиотека на очереди в телефоне.

– Про космос?

– Не только.

– Ясно, – кивнула Мария.

– Через неделю, когда жратва закончится, мы сможем выбраться на улицу.

– Вино и хлеб закончатся раньше, – заметила она.

– Тоже верно. Будем ходить в театр – я люблю театр, – объявил он.

– Хорошо. В театр так в театр.

– Одним словом, заживем культурной светской жизнью.

– А у меня еще и квартира есть, – тоже открыла она тайну. – Вполне, кстати, милая.

– Прекрасно, но я человек непритязательный, мне бы хватило и твоей мастерской.

– Да, я тоже люблю ее.

– Ты рисуешь, я лежу на диване и читаю. В перерывах мы занимаемся любовью.

– Отлично.

– Потом ты познакомишь меня со своими друзьями.

– Они будут ревновать. – Мария даже головой покачала. – Ой как будут!

– Переживут.

Она задумчиво кивнула:

– Ну да, куда денутся.

– Так мы однажды переживем эту зиму…

– В наших краях, Родион, она длится почти вечно. Мы привыкли к этому затмению больше чем на полгода. Даже не замечаем его.

– Зимой холодно наверху, на ветру, а в снегу, на дне, тепло. А когда рядом горячая рука подруги…

Полулежа, он разлил им вина, чокнулся краешком бокала с ее бокалом:

– За счастье?

– За него.

Они выпили.

– И тебя никто не хватится? – спросила она.

– Я один в этом мире и только сам отвечаю за себя. Так что тебе повезло – назойливых родственников я с собой не притащу. И жадных детей от первых десяти браков тоже.

Она прыснула ему в плечо:

– Ну, слава богу!

– Еще вина?

Мария потянулась к нему и поцеловала в губы:

– Да, милый, еще вина…