Человек ехал в поезде на край света. Один-одинешенек. Ехал в теплом купе холодной снежной зимой. Он уже был на краю этого света, как посчитал бы житель Центральной Европы, и, кажется, не стоило торопиться дальше. Но он торопился. Поезд шел где-то за Уралом, покрывая дикие расстояния. Человек пил горячий чай, который ему принесла милая проводница, и смотрел в окно. На густые леса, вставшие непроницаемой стеной вдоль железнодорожного полотна, и бескрайние снежные поля, которые открывались вдруг, поражая своей безысходной тоской. И как же сиротливо смотрелись избушки далеких деревень, рассыпанные по снежным косогорам и холмам! Человек мог бы остановиться именно здесь, залечь тут, на ледяном дне, где нет эпох и веков, где нет и не было цивилизации, и даже отблеск интернета не спасал эти окраины от сказок, легенд и былин, в которых жили чудовища и прочая нечисть. Человек смотрел на белую пустошь за окном купе и улыбался. Найти в этой глуши одинокое сердечко, милую дикарку, стать для нее почти что богом, ходить за колодезной водой, научиться охотиться и бить зверье, возвращаться с добычей, и чтобы ждали дома семеро по лавкам, а суженая угощала тебя горячей кашей из печи. Не для него, не для него…

Человеку нужна была дорога. Ему необходимо было движение вперед, и только оно спасало его.

Потому что такое положение вещей было не прихотью.

Человек убегал. Он убегал от многого! От опасностей, которые с некоторых пор караулили его на каждом шагу, подобно щедро расставленным в лесу капканам, дожидающимся неосмотрительной жертвы. Человек убегал от самого себя, что, как известно, сделать сложнее всего, потому что ты сам – лучший гончий и охотник и самый точный стрелок по движущимся мишеням. Только ты сам сможешь попасть в самую десятку – в свое же сердце. Он убегал от тех, кого любил и кто любил его. Он убегал от тех, кто мог бы его полюбить и, что самое страшное, кого мог бы полюбить он!

Он убегал, потому что искал новую землю обетованную, новый континент, который смог бы стать ему домом, новый очаг, у которого он смог бы согреть руки и сердце. И точно знал, что не найдет ни первого, ни второго, ни третьего. Но кто-то сказал, что истина в движении, и это утверждение пока что было его лучшей защитой.

Поэтому стоило идти, бежать, скрываться…

К счастью, он ехал в пустом купе. Люди входили, здоровались, забирались на полки, ели, пили и храпели, много говорили, а потом сходили на своих станциях – и как их и не было. На вопрос, куда едет он, человек отвечал: «К последнему морю». Часто философские ответы кажутся простым людям обидными или даже оскорбительными, но ему везло с пассажирами. Они были дружелюбны. И только одна пожилая дама так же философски кивнула: «Ясно, увидеть Тихий океан и умереть! Похвально, молодой человек. И очень романтично». Одним словом, в сарказме его даже перещеголяли. А сарказм и едкий взгляд на мир давно стали его защитной реакцией. Потому что этот плохо скроенный мир, все швы которого были для него шиты белым нитками, лежал перед ним как на ладони со всеми ложными мудростями и страстями, и стоило взять бритву и распороть пару ниток, как распухшая требуха лезла наружу.

Человек этого больше не делал. Когда знаешь столь многое, сколько знал он, уже не хочется бегать и размахивать открытой опасной бритвой. Лучше просто уйти в тень.

Поезд свистком оповестил очередную станцию о прибытии. Панорама краешка города, все тише ход. И вот уже поползло назад старинное здание вокзала с арочными окнами, полз заснеженный перрон и скамьи, и замелькали кадрами такие разные люди: одни трепетно ожидали, глядя в окна поездов, считали вагоны, другие везли тележки с поклажей, тащили чемоданы. Лоточницы с пирожками и водой, подобно наглым гадалкам, приставали к отъезжающим и встречающим. А кто-то просто курил, да с такими глазами, как будто сейчас выбросит бычок наугад, скажет: «Хватит!» – и шагнет между вагонов.

Человек сразу выделил ее – это красное расклешенное пальто на фоне белого снега и темных курток и тулупов, на фоне всего невзрачного и некрасивого. Из-под белой шапочки и белого вязаного шарфа волнами наплывали во все стороны сейчас сбившиеся рыжие волосы. Через грудь у нее шел ремень с большой походной сумкой, в руке она держала объемную папку художника. И какой-то юноша тащил за ней связку живописных полотен – отовсюду хорошо проглядывали уголки холстов. С пылающими от мороза щеками, она тоже смотрела на окна и считала вагоны. И явно не встречала кого-то, а хотела забраться в один из них.

– Только бы ко мне, Господи! – прошептал он. – Три свободных места!

Ему даже показалось, что глаза рыжеволосого ангела оживились еще сильнее, когда его вагон прополз мимо, потому что на окне проводницы был выставлен номер.

– Да сжалься же Ты, – уже грозно прорычал он. – Ну что Тебе стоит? Ночного пердежа еще одного старого пенса я не выдержу! Сжалься! Ты же всесилен!

Наконец поезд, лязгнув замками, остановился. И затопали по вагону пассажиры. Кто-то выбегал по-домашнему в трениках, в накинутых на плечи куртках за пирожками и вяленой рыбой, а кто-то уже тяжело, по-слоновьи тащил по вагону чемоданы.

И вот его дверь отъехала в сторону – и на пороге купе возникла она. Запыхавшаяся, сияющая, взволнованная.

– Фу! – выдохнула она, разрумянившаяся, фантастически красивая. – Успела вовремя, кажется, первый раз в жизни! Тимка, поставь картины здесь, – оглянулась она в сторону коридора, – я сама занесу. Поцелуй от меня сестру! Скажи, что я люблю ее!

– Да, тетя Маша, пока, счастливо добраться, – сказал ее оруженосец за дверью и был таков.

Женщина вошла в купе, стащила белую шапочку, тряхнула головой с длинными рыжими волосами и оказалась еще прекраснее. Ее синие глаза искрились – так бывает от переизбытка жизни, от счастливой души, радостного сердца. Она стащила с плеча сумку и бросила ее на нижнюю пустующую полку.

– Здрасьте, – только теперь поздоровалась она с единственным пассажиром, сидевшим напротив.

– Привет, – кивнул он. – В иных обстоятельствах я бы встал, но тут, в теснотище…

– Не стоит. – Она выставила руку вперед. – Все хорошо. Побыть джентльменом вы еще успеете. – И повторила еще раз: – Фу! – и с легким изяществом плюхнулась на пустую кожаную полку.

– Как многое может сказать одна фраза о человеке, – глядя на нее, заметил он, – женщина с картинами – несомненно, художница. Она везет их с выставки домой. Она отлично провела время со своей подругой, с которой, очень возможно, вместе училась в академии художеств где-нибудь в столицах. Она гостила с месяцок, пока шел вернисаж. Им было о чем поговорить! Ей около тридцати лет, ее зовут Мария, она не замужем, потому что влюблена в искусство и не видит жизни без творчества. С мужем еще успеется. И она права. А еще – она счастлива. – Он встал с полки. – Я помогу занести вам картины, Мария.

Обошел ее, выглянул из купе, подхватил упакованные полотна и занес их.

– Положим их пока наверх?

– Как скажете, – улыбнулась она, хотя улыбка и так не сходила с ее губ. – Ну а вас как зовут, товарищ экстрасенс?

У нее были ярко-синие сияющее глаза.

– Родион, – поклонился он, взял ее руку и поцеловал. – Родион Аркадьевич Кондратов. Чаю вам сообразить? С коньяком?

– Ого, быстро вы. Но я только что из-за стола. Такие проводы мне устроили. Хочу отдышаться. Но от чая с коньяком не отказываюсь. Куда вы едете, Родион?

– Всегда мечтал увидеть Тихий океан. – Он сел на нижнюю полку напротив спутницы. – Выйду на самом берегу, поставлю раскладной стул, возьму бинокль и часами буду смотреть на горизонт. Как Наполеон Бонапарт со скалистого берега на острове Святой Елены.

– Класс, – кивнула она. – Идея мне нравится. Экстравагантная чересчур, но со вкусом. А потом домой?

– Это как получится.

– Где вы живете?

– Везде.

– Кто же вы по профессии? – сделав большие глаза, спросила она.

– Странник, – просто ответил он.

– Очень странная профессия.

– Нормальная для духовных людей. Классическая, я бы так сказал. В Средневековье, знаете, когда не было телевизора, интернета и даже газет – какой ужас, а? – люди колесили в седле и пешком по всей Европе. Несмотря на то что в каждой местности их подстерегали злобные феодалы со своими бандами и просто разбойники на дорогах, они брали посох и отправлялись в путешествие. А еще была Святая земля со злыми сарацинами.

– С именем Господа на устах, попрошу заметить, – дополнила она его. Расстегнула пальто, стащила белый вязаный шарф и откинулась назад, на спинку дивана. – Они были истинными верующими людьми и не сомневались, что с ними не случится плохого.

– Это правда, – кивнул он. – Только не все. Ведь еще были потешники – жонглеры и акробаты, шуты и коломбины со своими похабными выступлениями, а еще цыгане с медведями, шарлатаны и прорицательницы всех мастей. С чьим именем они передвигались по городам и весям?

– Ну, куда вы загнули…

– И тем не менее?

– А вы сами знаете?

– Знаю. У Господа своего гонорара они просить не могли – это было бы кощунство. Господу всегда недоставало смирения в человечестве. А смирение это племя презирало. Удача! Они верили в удачу! В это языческое божество, в которое люди верили тысячи лет. Еще тогда, когда рисовали на стенах пещер тех зверей, которых они хотели бы убить во время будущей охоты. Они просили удачи!

– У своих богов?

– Да-да, у страшных языческих богов, – кивнул он. – Любивших человеческие жертвоприношения.

Она глубоко вздохнула, и не без восхищения:

– Ну-у, вы тот еще человек! Человечище. Ну правда, кто вы по профессии? Что-то очень интеллектуальное?

– Именно – очень, – подтвердил он.

– Не хотите говорить, не надо. А вот пальтишко снять надо.

– Я вам помогу, – вновь быстро поднялся он, смахнул с ее плеч ярко-красное пальто и повесил его на крючок.

– Благодарю.

– Чудный цвет.

– Кадмий – мой любимый.

Они вновь уселись друг против друга.

– А работы ваши покажете?

– Когда скажете, кто вы по профессии.

– А вы с характером дама.

– Еще с каким, если бы вы знали. Так что не замужем я не только потому, что вся моя жизнь в творчестве. Один мой близкий знакомый однажды сказал, что я – зебра.

– Зебра? – удивился он. – Жаль, что не пони. Я про характер.

– Ну вы даете!

– А что такое?

– Как в воду смотрите. Это он мне сказал: лучше родилась бы пони. Пони покладистые.

– И, как известно, бегают по кругу.

– Вот-вот. А зебры, – она вновь вздохнула, – неприручаемые. Поэтому и в цирке их почти не бывает. В войнах они не участвуют, всадников не возят, пушки не таскают, поля не пашут. Только бегают себе на воле, и не по кругу, а куда хотят.

– Как интересно. Я про зебр – они никогда не занимали моего воображения. Носятся по полю мускулистые матрацы, ну и ладно.

Она рассмеялась.

– Так кто вы по профессии, колитесь?

– А если я скажу, что учитель?

Она поморщилась.

– Что, не похож?

– Чересчур элегантный для учителя.

– Ну хорошо, я – ученый, занимаюсь космосом.

– А вот в это я верю. Так и думала: что-то сверхинтеллектуальное. А чем именно, расскажете?

– Самой главной загадкой на планете. Где границы космоса? Потому что всегда возникает вопрос: а что дальше?

– И что дальше? Я тоже всегда об этом думала.

– Мне и ста жизней не хватит рассказать вам об этом.

– Ладно, не буду вас мучить вопросами дилетанта.

– А теперь свои работы покажете?

– Разумеется. Но, – она выставила указательный палец вперед, – вначале чай. С коньяком, Родион, как вы обещали.

– Нет вопросов. – И вновь он поднялся с ложа. – Сейчас схожу.

– И подождите в коридоре несколько минут: я переоденусь. Ага?

– Хорошо, Мария. Ухожу за чаем.

Он задержался у бачка с кипятком, потом на полдороге, разглядывая за окном завод, живописно дымящий трубами, забивающий гарью молочное зимнее небо над окрестными лесами и полями. А когда подошел к их купе, дверь была приоткрыта, что означало: можете входить.

Он открыл дверь. Мария, уже в красном спортивном костюме, раскладывала на столе какие-то пирожки, блины, нарезанную колбасу в полиэтиленовом пакете.

– Ваш коньяк и чай, моя закуска, Родион.

– Великолепно, – кивнул он.

Они пили коньяк, ужинали и говорили, согреваясь, веселея и добрея. И проникались симпатией друг к другу. Он уже не раз брал ее руку в свою и видел, сколько счастья в ее глазах от этих неслучайных прикосновений. И она сжимала его пальцы. Они выходили курить, сидели на одном диване, тесно прижавшись друг к другу. И ничего не было лучше, чем ехать вот так, с незнакомым еще пару часов назад человеком, который вдруг стал тебе по непонятным причинам близким, почти родным. И думать, а как же ты прежде обходился без него?

Мария рассказывала, как она училась в Мухе на живописном факультете, с Ларкой, чей младший брат как раз и провожал ее.

А потом пришло время показывать работы. Но это оказался альбом в твердом переплете. С прекрасным автопортретом и надписью: «Космос художницы Марии Велесовой».

– Так вы тоже специалист по космосу, – пробормотал он.

– Ага, – улыбнулась она. – И еще какой.

Он раскрыл альбом с роскошными репродукциями на мелованной бумаге. Оказывается, Мария выиграла большой культурный грант, и этот альбом, его издание, и стал венцом реализации проекта. Потрошить упакованные полотна и графику из папки не стоило. Все работы с выставки были опубликованы в альбоме.

Но самое главное, как известно, это содержание! А вот оно не на шутку взволновало путешественника. То, что он увидел в альбоме, было не просто талантливо, выразительно, живописно, в этом звучал особый дар! И не только дар художника, нет! Мария Велесова была портретисткой, но какой!

Он вдруг почувствовал, что понимает характеры людей, которых видит. Что за этими портретами стоят имена, чувства, поступки! Что их глаза и впрямь зеркала их души! Другой, конечно, этого бы не понял и не увидел, у другого, самого понятливого, просто могло бы перехватить дыхание от волнения, но он, назвавшийся миру Родионом Кондратовым, видел и понимал практически все.

– Вы так смотрите, – пробормотала она.

– Как?

– Как никто другой.

Видел и понимал, но открыть этого художнице не мог!

– Я вообще мало похож на других людей, – сказал он. – Но подождите, я хочу увидеть все.

И когда альбом бы просмотрен, он закрыл его и прижал к груди:

– Вы – уникальный художник.

– А я знаю это, – весело ответила она. – Я такая одна на всем белом свете.

– Выпьем за это?

Они чокнулись и выпили.

– Но и вы зритель еще тот, скажу я вам, – закусывая пирожком, сказала она. – Вы как будто хотели завладеть частицей души моих картин.

– Да ладно?

– Правда. Я так почувствовала. И, что самое невероятное, как мне кажется, у вас это получилось. Или я ошибаюсь? Дайте мне альбом, – вдруг попросила она.

Он отдал ей альбом. Она открыла его на странице, которую очень хорошо знала. И показала спутнику:

– Кто это и какова ее судьба?

На фоне спортивного самолета стояла веселая темноволосая девушка с короткой стрижкой, в летной форме, держа под мышкой слева шлем и отдавая честь правой рукой.

– Вы правда хотите этого, Мария?

– Хочу, – кивнула она. – Что с ней стало?

– Это ваша подруга юности, ее зовут Рита, она разбилась на этом самолете где-то год назад.

– Как вы это делаете?

– Это сделал не я – это вы.

– Теперь я буду вас бояться, – сказала молодая художница. – Думаю, космос для вас хобби, а есть другая профессия, о которой вы мне не рассказали, таинственный Родион.

– У вас особый дар, Маша, вы читаете души людей, – попытался оправдаться он, уже пожалев, что взял и так глупо приоткрыл то, что должен был держать за семью замками, – слышите их голоса, эхо и можете запечатлеть это на полотне…

– Но тогда и у вас особый дар. Только его природа мне непонятна.

После этого их разговор был скомкан. Очень скоро на очередной станции к ним подсела пожилая семейная пара, тоже с пирожками и курицей, чаем, громкими разговорами, и беседа между молодыми людьми прервалась, а настроение оказалось напрочь уничтожено. Объясниться им так и не удалось. И оба даже обрадовались, когда наступила ночь и пора было засыпать на своих полках.

Рано утром он открыл глаза – Мария поспешно собиралась.

– Проспала, – сказала она.

Мария жила в большом сибирском городе, и до него оставалось полчаса. Пожилая пара благозвучно храпела, муж выводил широким носом низкие трели, супруга отвечала высокими тонами.

– Я помогу вам вынести вещи, Маша.

– Не надо. Меня встретят. Тем более что здесь поезд стоит полчаса. Вчера я думала сказать вам, Родион, что хочу написать ваш портрет.

– А сегодня?

– Я передумала.

– Почему?

– Я же сказала вам: боюсь. И вас, и себя, – добавила она.

Скоро поезд дал свисток, леса оборвались, и длинная платформа еще одного заснеженного перрона полетела мимо окон, а затем поплыл и сам перрон, и вновь засуетились и пассажиры, и встречающие, и прочие, и только мирно спали на снегу, прижавшись друг к другу, две рыжие собаки.

– А вон и мои, – кивнув за окно, сказала Мария, похлопала в окно и замахала им рукой. – Венька! Игорек! Увидели меня…

Она уже была в красном пальто и белой шапке, с шарфом вокруг шеи. Сумка и папка художника стояли на ее убранной полке.

– Я рад, что есть кому вас встречать.

– Я тоже рада. Мои хорошие друзья.

– Тем более здорово, когда есть хорошие друзья.

– Да.

– И оба влюблены в вас?

Она открыто улыбнулась ему:

– И как вы угадали?

– Элементарно.

– В этом случае я вам полностью верю.

Поезд встал, всех немного тряхнуло. Она вытащила из кармашка красного пальто сложенный в несколько раз листок.

– Что это? – спросил он.

– А ты догадайся – ты же догадливый.

Они как-то мгновенно перешли на ты – потому что нужно было расставаться.

– Твой телефон.

– Все верно. Думала, отдавать – не отдавать. Позвони, если что.

– На обратном пути? Если не брошусь с обрыва в Тихий океан?

– Ага. Если выплывешь.

– Сейчас ты вернешься и что будешь делать?

– Я выспалась – поеду в мастерскую. Венька подбросит. У меня небольшая мастерская в центре города от союза художников. А идей уже полно! Приму душ, сделаю омлет, выпью кофе и буду работать.

– Похвально.

А по вагону уже затопали и те, кто выходил, и те, кто встречал. Два мужских голоса наперебой говорили, ища «рыжую художницу».

– Пока, – уже с сумкой через плечо, сказала Маша. Она подошла к его верхней полке, сжала его руку. Он не удержался и поцеловал ее ладонь. – Потом она шагнула к двери и выглянула наружу: – Я тут, мальчики!

– Пока, – подтянувшись и ложась спиной на подушку, кивнул он. – Может, еще увидимся.

– Может быть, – сказала она.

Но синие глаза ее были печальными, и даже веселые огоньки не спасали. У порога она послала поцелуй одними губами, чтобы не скомпрометировать себя, вышла и закрыла дверь. «Привет, Манька!» – завопили там. «Привет, старушка!» Он не стал выглядывать в окно – было ни к чему. Сосед по верхней полке недовольно заерзал – тут бы утром всласть подрыхнуть, а крики, крики.

Он не подавал вида, но черной тоской залило его сердце. И спустя минут двадцать поезд тронулся, и уже леса за окном потекли быстро, а черная щемящая тоска все никак не проходила. Только новыми волнами заливала его, подкатывая к горлу. Заложив руки за голову, он смотрел в потолок. Что-то забубнила соседка внизу, началась утренняя перекличка с мужем.

Он понял, что один час такого соседства сведет его с ума. Если бы Марии не было, села бы она в другой вагон, если бы не пробилась сюда, к нему, в его непогоду, в его замять, во тьму солнечным лучом, не осветила его сердце, он бы и внимания не обратил на этих соседей, как не обращал внимания на других пассажиров, с кем так щедро делил пятачок пространства и воздух этой дорожной камеры. Но побывав на самом краешке рая, вдохнув ароматов от сада эдемского, он больше не хотел оставаться в аду.

Спрыгнув с полки и надев тапки, он вышел из купе и отправился искать проводницу. Следующая остановка была через два часа, стоянка две минуты, и дальше – к последнему морю. Он перебросил полотенце через плечо и пошел умываться. В туалете, покачиваясь в такт идущему поезду, долго смотрел в зеркало. Лицо с острыми привлекательными чертами он взял с портрета одного католического святого, смуглая кожа была ровная и гладкая, как у юноши, только пара волевых морщинок рассекали ее между бровей, пронзительные глаза, густая шевелюра с яркими седыми прядями. Сейчас это было модно, и не поймешь, твоя эта седина или бутафорская. У него была своя. Он ее заслужил и ничего не хотел менять. Он мог бы позировать для обложек мужских журналов. Он улыбнулся своему отражению: мог бы, но делать этого не стоило.

Через два часа, собранный, он стоял с двумя чемоданами и сумкой через плечо в тамбуре. Маленькая станция, длинный заснеженный домишко с надписью «Боровое». Тут он вышел, направился в кассы, купил билет в обратную сторону, до большого города, но уже на электричку, и через час сел на нее, но уже на другом пути; бросил чемодан и сумку на пустующее кожаное сиденье и рухнул на него сам. Скрутил с купленной в буфете фляжки коньяка крышку, сделал пару глотков, закусил шоколадом… Электричка, весело посвистывая, уже торопливо несла его назад – откуда он только что приехал и куда не мог не вернуться.