Вот и всё.

Мы с вами отправляемся на выпускной вечер школы «Греджерс», чтобы в последний раз застать всех наших принцесс в их уютном, дружном обществе.

Но перед тем как начать поиски Дианы и ее подруг, давайте в очередной раз восхитимся безукоризненной помпезностью знаменитой школы. Старинное здание облачилось в праздничное убранство: нежные розы и роскошные гортензии ароматными ожерельями обвивали громадные колонны, вечерний свет мягко ложился на них, придавая им оттенок золотистой патины. Стоишь перед этим потрясающим совместным шедевром природы и человека и чувствуешь особый трепет. Нечто похожее испытывает космонавт, только что вырвавшийся из гравитационных объятий Земли и впервые увидевший космос во всей его непостижимой красоте.

А теперь посмотрим по сторонам, заметим выпускниц в элегантных платьях. Словно ожившие полотна прерафаэлитов, они грациозно порхали по лужайке, фотографировались друг с другом на память, в глазах каждой виднелась легкая тревога перед грядущим. Каждый момент был значимым, каждое слово, каждый взгляд вплетались в одно большое трогательное, сверкающее слезами счастья воспоминание.

Во всей этой яркой, шелковой, шумной гуще мы наконец можем разглядеть Диану. Все леди «Греджерс» были прелестны в тот вечер, но наша королева, конечно же, выделялась. И хотя она была одета без нарочитой претенциозности, взгляды многочисленных гостей рикошетом отскакивали от остальных принцесс и надолго закреплялись на Брандт. Ни за что не побороть ей этот талант – быть заметной, особенно тогда, когда она старалась быть незаметной. Ее простое платье нежного бежево-белого цвета, словно сотканное из лунного света и утреннего тумана, ниспадало легким воздушным облачком до пола и оканчивалось кружевной каймой, завораживающе покачивающейся при каждом движении. Сложной прическе Диана предпочла просто распущенные волосы. Живописной кудрявой гривой они в прекрасном беспорядке ложились на ее спину, плечи, грудь.

– Мама, куда ты вечно убегаешь? – спросила Диана, подойдя к Аннемари.

Та почему-то дернулась в странном испуге. Каждая черта лица ее была оживлена, дрожащая рука жала платок.

– Да так… Здесь тесно. Мне нужно пространство.

Диана пристально воззрилась на мать, заметила одну-единственную слезу, наполовину высохшую.

– Я думала, ты будешь единственной матерью, что за этот вечер ни слезинки не прольет, – растроганно улыбнулась Диана.

– Я не плачу! – воскликнула с обидой миссис Брандт. – Просто глаза слезятся из-за яркого прожектора…

– Ну да, ну да.

– Диана, я умею контролировать свои эмоции. К тому же сегодня не плакать надо, а радоваться. И я радуюсь!

Аннемари, глядя на дочь, вспоминала себя в ее годы, хорошенькую, молоденькую. И какая-то безотчетная тоска, ровно стрелой, пронзила ей сердце. Диана-то думала, что мать так расчувствовалась из-за нее, из-за радости и маленькой, но очень острой, как иголочка, печали провожания дочери, вчерашней школьницы, во взрослость. Но Аннемари же тосковала только по себе, по своей прошедшей юности. Диана была живым, досадным напоминанием о том, как быстро пролетела жизнь. Столько лет – как одно мгновение, а впереди закат, бледный и тихий.

Миссис Брандт отвернулась… увидела Даниэля. Тот сопровождал Искру. Наша бесподобная цыганочка облачилась в платье цвета насыщенной листвы в глубоком лесу, с пышной юбкой, сложенной в несколько слоев, полуприлегающим лифом и тончайшей кружевной отделкой. Это подобно невиданному чуду: невзрачный вороненок смог-таки превратиться в прекрасную жар-птицу…

– Надо же… Слишком долгий каприз.

– Каприз? – удивилась Диана.

– Мне казалось, что новое увлечение Даниэля – всего лишь каприз.

Аннемари снова повернулась к дочери.

– Мама, у тебя других забот нет? Что-то, очень напоминающее слезы, блестит на твоих щеках.

– Ах! Наверное, какая-то пыльца в воздухе. – Аннемари одной рукой стала вытирать слезы, а другой сжимать нос, как будто он чесался, но он не чесался… – Невозможно дышать! Я отойду ненадолго.

У фонтана стоял мистер Брандт, статный, молчаливый, словно памятник самому себе.

– Не одиноко ли тебе, папа?

– Аннемари иногда вспоминает обо мне. Между пробежками в уборную. У нее не глаза, а огромные канистры слез! – Алэсдэйр усмехнулся.

– Ты тоже это заметил?

– Зря она пытается выглядеть непробиваемой.

– Слезы на людях всегда были для нее величайшим позором женщины.

– Надо бы ей на досуге объяснить, что является настоящим позором. – Отец повернул голову в сторону Дани и Искры. Внимание его было сосредоточенно исключительно на парне.

У Дианы захолонуло на душе. Дикий страх обуял ее.

– Папа, почему ты смотришь на него?

Алэсдэйр сначала ответил только взглядом. В нем плескалась теплота, разбавленная невысказанной, нескончаемой болью.

– Ты же понимаешь.

Сплетня об адюльтере Аннемари дошла и до мистера Брандта. Все-таки в узком богемном мирке тайное не может долго оставаться тайным. Диана хотела спросить, почему же, если отец обо всем узнал, то ничего не предпринял, чтобы что-то изменить в его отношениях с женой. И вообще как он может оставаться таким спокойным, разглядывая своего молодого экс-соперника?

Алэсдэйр все понял по глазам дочери и поспешил внести ясность, хоть и завуалировано:

– Это то же самое, как с норовистым конем. Сначала ты пытаешься объездить его, приучить к узде, к седлу. Дергаешь поводья, наказываешь хлыстом, когда он сбивается с пути. Но потом приходит время, когда конь, кажется, привыкает к хлысту. – Он помолчал, подбирая слова. – И вот тогда, если продолжить хлестать его, конь либо взбрыкнет и сбросит тебя, либо озлобится и начнет кусаться. А можно поступить иначе. Можно перестать дергать поводья и хлестать хлыстом.

– Но ведь он может пойти не туда, папа! – воскликнула Диана, тревожно глядя на отца.

– Может, – согласился Алэсдэйр. – Но иногда, чтобы сохранить мир и покой в доме, нужно дать коню самому выбирать дорогу. Иногда лучше сделать вид, что не замечаешь, как конь украдкой щиплет траву на обочине. Иначе вся дорога превратится в нескончаемую борьбу. А борьба – это всегда потери… Я не виню твою мать. Да и себя тоже. Мы оба не любили друг друга. Но она не любила больше.

Диана с нестерпимой жалостью отнеслась к отцу. Как часто она обвиняла его в черствости, в неспособности понять ее чувства, в вечном стремлении навязать свою волю. Но сегодня ее посетило внезапное понимание: Алэсдэйр не черствый, он просто прячет свою боль, как и она сама. Они действительно похожи как две капли воды, только он – более закаленный жизнью, научившийся не показывать своих слабостей. И в этот переломный момент Диана решилась высказать то, о чем наверняка Алэсдэйр думал днями и ночами, то, что могло бы изгнать часть его тягот.

– Может, пришло время отпустить поводья? Дать вам обоим возможность самим выбирать дорогу?

Отец молчал, обдумывая слова Дианы. Он понимал, к чему она клонит. Развод…

– Я не знаю, Диана, – наконец ответил мистер Брандт. – Это очень сложное решение.

– Может быть, сложное. Но иногда, чтобы не мучить ни себя, ни… «коня», нужно просто расседлать его и отпустить на волю.

Спокойно донеся свою мысль, Диана решила оставить отца.

У всех ее подруг все наладилось в семьях. Все свои треволнения они топили в огромной любви старших наставников. А Диана вместо любви и поддержки получила лишь тягостное предчувствие неминуемого разрыва. У других что-то создается, перерождается, восстанавливается, а у нее необратимо распадается. Обидно. Выпускной бал стал для Дианы похоронами ее наивности и детской веры в то, что простое человеческое счастье когда-нибудь улыбнется ее семье.

«По-видимому, я стала достаточно сильной, чтобы теперь пережить и это».

* * *

Взгляд Калли блуждал, затуманенный грустью, по кружащимся силуэтам пар. Звучала Alphaville – Forever young. Любимая песня Калли и Руди. Под нее они часто целовались, уединившись в крохотной комнате Фокса. И эти поцелуи теперь рисовались в памяти как нечто бесценное, утерянное навсегда. В горле застрял плотный сгусток из ненависти к себе, в глазах начали собираться слезы. «Отвергая тепло любящих душ, ты обрекаешь себя на вечную мерзлоту». Да, суровый урок извлекла Калли. Незабываемый.

Брат подкрался к ней и ласково коснулся руки.

– Что, Бенни? – наигранно улыбнулась она.

– Мама поручила мне пригласить тебя на танец.

– Для меня это как мертвому припарка, – ответила Калли, но все равно пошла с братом в центр торжественного зала, ко всем, кто наслаждался танцем.

– Надеюсь, тебе не очень дороги твои ноги? Я их беспощадно отдавлю, – хихикнул Бенни.

Длинные, просторные рукава платья Калантии, словно крылья феи, взмывали при каждом повороте. Бледно-розовые розы, будто живые, распускались прямо на ткани, их лепестки, изумрудные стебли, тонко и искусно вышитые бисером, переливались перламутром в лучах света. Зона декольте также была украшена россыпью роз. Они, казалось, сплетались в нежный венок, подчеркивая изящество шеи и плеч. Легчайший фатин, кропотливая вышивка… Это было не просто платье, это – воплощение мечты, поэзия на ткани. И потому Бенни, плененный подлинным совершенством сестры, почти каждую секунду танца преподносил ей милый комплимент. Светлые, подернутые влагой глаза Калли и неотразимая улыбка красноречиво удостоверяли в том, что ей чуточку полегчало, и о Руди хотя бы временно не вспоминалось. За это Калли была сильно благодарна своему брату. Прекрасно было танцевать с этим маленьким мужчиной.

Но вот танец закончился, Бенни покинул сестру – проголодался, пошел разорять фуршетные столы, – и все вернулось на круги своя. Теперь на помощь пришла Мэйджа.

– Может, улыбнешься, солнышко?

– Мне грустно. Кажется, что все самое лучшее уже позади, – туманно ответила Калли.

– Калли, самое лучшее только начинается. Помнишь, как ты боялась идти в первый класс? А потом ты так полюбила школу, учителей, своих подруг. Так будет и сейчас, – сказала Мэйджа, обняв дочь за плечи. – Будут моменты, когда тебе станет казаться, что ты заблудилась, что тебе нужна моя помощь. И я всегда буду рядом, моя девочка. Но помни, что ты сильная, умная и талантливая. Ты способна преодолеть любые невзгоды, если будешь верить в себя. – Мэйджа вдруг замолкла, задумалась о чем-то, грустно вздохнула. – …Время понесется, высекая морщины на твоем лице. И вот однажды ты обнаружишь себя снова здесь, на выпускном вечере, но уже в роли матери, утешающей свою дочь. И ты будешь смотреть на нее с такой же любовью, с какой я смотрю на тебя сегодня. – Мать и дочь немного отстранились друг от друга. Мэйджа посмотрела в глаза Калли, и, увидев, что та плачет, тоже не стала сдерживать себя. – Доченька, живи полной жизнью, радуйся каждому дню. Люби, твори, мечтай. И не бойся ошибаться, потому что мудрость и опыт приходят не в период штиля в жизни, а именно в шторм.

Калли, разлакомившись возвышенной, бессмертной, ни с чем не сравнимой любовью матери, прильнула к ней, очень крепко обняла, зажмурилась и прошептала:

– Люблю тебя больше всего на свете!

* * *

– Все! Отстрелялись! – возрадовалась Аннемари Брандт. Потом перевела взгляд на миссис Лаффэрти. Та все еще никак не могла отойти после беседы с дочерью, всхлипывала носом, утирая глаза. – Мэйджа, ты совсем раскисла. Надо держать себя в руках.

– Я… стараюсь. Просто печаль на сердце находит… Когда они стали такими большими?

– Зато, – попыталась внести нотку позитива Кармэл, – у нас теперь есть прекрасная возможность демонстрировать наши морщинки и седину, как трофеи выдержанных битв с подростковым максимализмом!

– Кармэл, не ворчи, – засмеялась Аннемари. – Главное, что наши девочки выросли. Умницы, красавицы. И, между прочим, благодаря нам!

– Что ж, подруги, давайте выпьем за наше материнское терпение, за то, что мы не сошли с ума, дожив до этого дня, и еще можем поднять бокал в честь наших повзрослевших дочерей! – торжественно провозгласила Кармэл.

– За наших выпускниц! – подхватила Мэйджа. – Пусть у них все будет намного лучше, чем у нас!

Вскоре к дамам подошли мистер Брандт, мистер Лаффэрти и Фордж (Кармэл привела его в качестве своего кавалера. Кажется, у них все намного серьезнее, чем намечалось, и это не может не радовать).

– Спенсер, как хорошо, что я поймала тебя, – сказала Аннемари. – Мы с Алэсдэйром хотим поздравить тебя и Мэйджу с успешным открытием вашего кафе!

– Спасибо. Нам безумно приятно, – польщенно ответил Спенсер.

– Кстати, я бы еще хотел пожаловаться, – ввернул Алэсдэйр с доброжелательной улыбкой. – Недавно решил посетить ваше заведение, так туда не пробиться! От гостей отбоя нет!

– Вот-вот, у меня такая же претензия, – кивнул Фордж.

– Мы и сами не думали, что к нам будет так много внимания, – заулыбалась Мэйджа, с благодарностью и глубокой нежностью взглянув на своего мужа.

«У них было столько бед, пуд соли съели, но они до сих пор вместе. И даже еще сильнее, чем прежде, нуждаются друг в друге. А что мы с Аннемари?.. – думал Алэсдэйр, не сводя глаз с четы Лаффэрти. Большого труда теперь ему стоило улыбаться. – У нас ни бед не было, ни счастья, и мы все дальше и дальше друг от друга. Диана… права. Как обычно».

Родители не спешили расходиться. На этом тихом островке, в кучке, объединенных общим волнением людей, было легче переждать всю бурю чувств, захлестнувшую каждого.

* * *

Клара уже час с лишком третировала мать и Никки. Таскала их за собой по всей школьной территории, искала удачные локации для фотосъемки, выдумывала ракурсы, ругала, придиралась, скупо хвалила…

– Еще раз! Фото смазанное получилось! – строго-повелительно отчеканила девочка.

– Козявка, ты издеваешься?! – У Никки сдали нервы. – Я столько за всю жизнь не улыбалась, сколько для этой фотографии!

– Ну потерпи, родная, – уговаривала Кармэл, сама уже изрядно вымотанная. А ведь Клара предупредила ее, что потом состоится отдельная съемка Форджа с его дамой сердца. То есть Кармэл ждет десятый круг ада… Она полуистерически усмехнулась.

– Мамулька, тебе смешно? А вот мне не очень. У моей сестры страшная аномалия!

– Какая еще аномалия? Что ты выдумываешь?

– У нее же руки из задницы растут!

– Эй! – рявкнула Клара. – Я сейчас обижусь, и будете другого фотографа искать.

– Клара, не слушай ее. Сделай еще один снимок и разойдемся.

– Разойдемся только после того, как я сфотографирую тебя и дядю Форджа! – напомнила Клара.

– Бедный Фордж, – вздохнула Никки. – Он уже, наверное, не раз пожалел, что связался с нашей прибабахнутой семейкой.

– Стойте смирно! Приготовились…

Взгляд Никки будто случайно скользнул в сторону, сквозь толпу. И замер.

– Никки! Такой кадр испортила! Птичка отсюда вылетает! – заверещала Клара, указывая на объектив.

Никки только ошалело проговорила:

– Перерыв…

И помчалась. Кармэл и Клара с удивлением провожали ее глазами, пытаясь понять причину ее странного поведения.

А причиной был Арджи Смит. Никки увидела его в тот момент, когда он вошел в торжественный зал. В глазах его пылал испуг, почти паника. Тотчас резким движением он отвернулся, и словно спасаясь бегством от чего-то, поспешно направился к выходу.

– Арджи! – остановила его Никки.

Тот колюче уставился на девушку.

– Привет, я уже ухожу.

– Ты же только что пришел, – ухмыльнулась Никки.

– И понял, что зря это сделал…

– Я предвижу твое смятение или скорее омерзение. Но разве ты не допускал мысли, что я буду здесь? Судьба редко играет по нашим правилам.

– Никки, ты что? – обескураженно произнес Арджи. – Ты вообще не о том!.. Элеттра не захочет меня видеть, я так полагаю. Все лето ждал этого дня, не хотел отвлекать ее от экзаменов. Вот и дождался. Сбегаю как последний трус.

– Давай вместе сбежим? В парк?

Арджи молча кивнул, и они вместе вышли из шумного зала в прохладную темноту приближающейся ночи.

* * *

В парке было сумрачно и тихо. Тяжелые кроны деревьев сплетались вверху, образуя подобие готического собора, где вместо витражей мерцали редкие звезды, пробивающиеся сквозь листву. Никки и Арджи шли рядом, но каждый казался бесконечно далеким. И даже звезды, эти холодные и косматые самоцветы небес, взирали на них и будто сочувствовали их молчаливой потерянности. Никки чувствовала его напряжение. Арджи избегал ее взгляда, комкал в руках край пиджака.

– Как ты… поживаешь? – нехотя спросил он.

– Скучно излагать…

– Я знал, что Элай пострадал не из-за тебя, – вдруг выдал Смит.

– Не обманывай.

– Я плохо думал о тебе, это правда. Но считать тебя убийцей? Нет. Никто не убедил бы меня в этом. – Арджи остановился. – Никки, я часто вспоминал о тебе. Размышлял, что было бы, если бы у нас все сложилось. – Никки с недоверчивым любопытством заглянула в его глаза, как бы спрашивая: «Ну и что же?» Арджи сожалеюще ответил: – Ты бы избежала многих неприятностей, если бы я был рядом.

– Как же ты мне такое сказать решился? – задорно подмигнула ему Никки.

Арджи машинально улыбнулся. И почему-то только сейчас обратил внимание на общий вид Никки. Изумился, какая она теперь… другая. Миловидная, трогательно-независимая. Платье ее, без рукавов, с высоким воротом, плотно облегающим шею, создавало впечатление неприступной царственности. Контрастируя с невинной белизной фона, тянулись вверх, к ее стройному стану, вышитые красные маки – дерзкие, страстные, словно огонь, вспыхнувший на холодном полотне. Завершающим штрихом этой композиции был черный фатин. Он едва заметно проступал сквозь основной слой, создавая эффект легкой дымки, окутывающей цветущий маковый луг.

Что-то неподвижное в Арджи, давно остывшее, снова пришло в движение. Он смотрел на Никки, как на сестру, с ласковой невинностью. Она в самом деле очень изменилась. В ее движениях появилась некая зрелая грация, а в глазах взблескивала глубина, свидетельствовавшая о пережитых бурях и вынесенных уроках.

– Не было бы этих неприятностей, были бы другие, – продолжила Никки после некоторой паузы. – Знаешь, – ее голос сейчас звучал приглушенно, с оттенком грусти и с какой-то новой, незнакомой Арджи уверенностью, – я тоже много думала о нас, о том, что было, и о том, что могло бы быть. Я боялась, что эти мысли мозг мой сожрут… Я долго добивалась тебя. Страдала, когда ты выбрал ее. Мне казалось, что моя жизнь без тебя теряет всякий смысл. Я жила в каком-то замкнутом кругу боли и надежды. Не подумай, что я жалею, нет. Просто я вдолбила себе в голову, что люблю тебя, а теперь поняла, что это не любовь была, а опьянение, морок. Я благодарна тебе, Арджи. Да, именно так. За все благодарна. Ты был моим учителем, пусть и невольным. Еще я поняла, почему ты полюбил ее. Элеттра замечательная. Пожалуйста, не сдавайся. Не позволяй своему страху разрушить то, что может быть таким прекрасным. Поговори с ней. Просто поговори. Объясни, что ты чувствуешь, выслушай ее. Я знаю, это сложно, но оно того стоит. Поверь мне… Иди к ней.

Это было искренне. Никки отпустила его, не держа в сердце зла, желая лишь самого лучшего. Арджи восхищенно смотрел на нее, все тверже и тверже укрепляясь в мысли, что видит в ней человека, достойного глубочайшего уважения. Оба понимали, что им лучше больше не видеться. Пусть эта случайная встреча будет последней, увековеченной в памяти как светлый, хоть и печальный эпизод. Слова, повисшие в тишине, были тяжелее самого громкого прощания. Он сделал шаг назад, потом еще один. Она стояла неподвижно, расправив плечи, глаза ее улыбались. Он отвернулся и пошел прочь, растворяясь в полумгле.

* * *

Элеттра болтала с Болеславой Гордеевной и одновременно рассматривала свое отражение в зеркале, украшавшем стену, возле которой они стояли с графиней. «Кто же ты такая?» – мысленно, с улыбкой спросила она себя, видя в зеркале феерически интересную девушку. Длинное платье, словно ночная тень, облегало ее фигуру, подчеркивая каждый изгиб в узком, выверенном силуэте. Корсет, игриво выглядывающий из-под полупрозрачной ткани, добавлял образу нотку кокетства и соблазна. Красные, как капли запекшейся крови, розы, объемным, завораживающим узором рассыпались по всему подолу. И в довершение всего был шлейф, струящийся, тяжелый, вызывающий, он тянулся за платьем, словно огненный след.

И вдруг в зеркале промелькнуло ЕГО лицо. Сердце упало куда-то вглубь…

– Глазам своим не верю. Он здесь!

– Кто там, Голубушка?

– Арджи… Болеслава Гордеевна, посоветуйте мне, глупому, ни в чем не разбирающемуся человеку: как быть?

Графиня хитренько улыбнулась.

– По-моему, лучший советчик в таких делах – твое сердце.

Сердце Элеттры зычно кричало: «БЕГИ К НЕМУ! СЕЙЧАС! НЕ МЕДЛИ!» И она, повинуясь этому зову, сорвалась с места. Ноги так быстро несли ее, точно в спину дул ураган, подгоняя. Пока Элеттра бежала, мир вокруг терял очертания, превращаясь в размытый калейдоскоп красок и теней. Ей мнилось, что вот-вот небеса обрушатся на землю, что секунды, отпущенные ей судьбой, истекают, не оставив шанса на встречу. Так сильно она боялась упустить этот единственный момент, который мог изменить всю ее жизнь.

– Я тут! – крикнула она Арджи, коснувшись его спины. Он несмело обернулся. Еле-еле отдышавшись, Эл договорила: – Ты же меня ищешь?

– Элеттра… я, похоже, разучился говорить, – пробормотал Арджи, обомлев. Губы, растянутые в улыбку, дрожали.

– И этот человек разоблачил Бронсона Кинга и едва не уничтожил Аделайн Брин? – спросила Эл с улыбкой. – Я очень хотела, чтобы ты пришел.

– Твоя тетя… Пойми, я не думал, что все так выйдет, – покаянно опустив голову, сказал Смит.

– Ты здесь ни при чем.

– Я довел ее, я был неосторожен.

– Арджи, это расплата, – громко и удовлетворенно заявила Элеттра. – После моего визита ее хватил сильнейший удар. Теперь она прикована к постели, не разговаривает, ест через трубочку. Константин, ее муж, сбежал. Забрал последние деньги, что остались у них после покрытия долгов, и сбежал. С помощью миссис Монтемайор я определила тетю в пансионат, пожизненно. Там заботятся о таких, как она. Это все, что я могла для нее сделать.

– Элеттра, если ты называешь это расплатой, то пусть так, – осмелел Арджи, взглянув ей прямо в лицо. – Но тогда и твой отец должен за все расплатиться.

– Он уже умер.

– Но до сих пор жив в сердцах людей. Они должны знать всю правду о своем кумире.

– Бронсон хорошо справлялся со своей должностью, за это его все и любили. А то, каким он был отцом, касается только меня. И я его за все простила, – безмятежно ответила Элеттра.

– Простила?!

– Да, Арджи.

А простила она отца именно тогда, когда увидела его вместо умирающей Рэми, в наполненной кровью ванне. Отец умирал у нее на глазах, и в этот момент странным, невыразимым образом ярость Элеттры, копившаяся годами, исчезла без следа. Пришло облегчение. Нельзя сказать, что радость, нет, но какое-то небывалое, великое облегчение. Она видела уходящую жизнь отца, видела его боль, слабость, ничтожность. И поняла, что больше не испытывает к нему ни ненависти, ни страха, ни отвращения. Он давно умер, да, де-факто, но только теперь перестал существовать окончательно, обоснованно, в ее душе. Он больше не стоит между ней и миром. Всё стерлось за ним, лик его потускнел, запахи развеялись, голос заглох. Ветер, порывистый, поющий над его могилой – вот и все, что осталось от достопочтенного Бронсона Кинга.

– После того как я освободилась от гнета тяжелых обид, всё в моей жизни поменялось. Я чувствую, как меняется мой взгляд на мир. Он становится ярче, добрее, полнее. Я больше не я… Как будто другая душа втиснулась в меня. Она такая широкая! В ней так много места, и я намерена заполнить его только любовью. Эта новая душа готова любить, жаждет дарить тепло и принимать его взамен. Она хочет строить мосты, а не возводить стены.

Арджи и без того считал Элеттру прекраснейшим созданием, и потому для него стало настоящим открытием то, как это создание еще сильнее смогло преобразиться. Исчезла тень усталости, державшая в плену ее взгляд; кожа, прежде бледная, теперь отливала румянцем, как заря, касающаяся горизонта; нет больше скрученного с педантичной точностью пучка на голове, белокурая шевелюра небрежно растрепалась у нее по плечам, и в этой небрежности присутствовал неуловимый шарм; даже походка ее стала легче, плавнее, напоминала танец лебедя на глади озера.

– Ты не злишься на меня за то, что я дерзнул влезть в твое прошлое без спроса? – спросил Арджи, снова робея.

– Не злюсь, но слегка недоумеваю. Неужели я нужна тебе… такая? – Элеттра опустила глаза, покраснела, как виноватая.

– Не бойся быть настоящей рядом со мной, – сказал Арджи, нежно приподняв ее пылающее личико за подбородок. Долго и изумленно он смотрел в это личико и наконец проговорил с приятной улыбкой: – Ты нужна мне такая, какая есть. С каждой трещинкой в душе, с каждой каплей боли, что ты несешь в себе. Потому что это – часть тебя, часть той, кого я люблю. Я старался жить как жил. Без тебя. Но чувства не прошли, не прогоркли и не ослабли. Наоборот же, они стали сильнее меня самого. Элеттра, я пошел на это, чтобы увидеть, как сияют твои глаза, как ты улыбаешься, не надрывая душу. Позволь мне любить тебя целиком, даже с тем, что ты ненавидишь в себе, чего стыдишься. Никто и никогда больше не причинит тебе вреда. Я обещаю. Я стану твоей крепостью, твоим щитом, твоим убежищем… Если ты позволишь.

Элеттра ничего не ответила, даже не шевельнулась к нему. «Да, она готова к любви, но не со мной… не со мной», – понял Арджи, чувствуя, как сердце его начало ныть, капля по капле переполняться горечью. Он решил, что больше не будет на нее давить, навсегда избавит ее от своего присутствия. В конце концов, он сделал все возможное, чтобы вернуть Элеттру, но она не могла, не хотела принять его, что-то в ней отторгало его чувства. Ему оставалось лишь отступить.

А Элеттра-то молчала не потому, что не видела смысла говорить о том, что ее, по мнению Арджи, не будоражит. Признание Арджи просто ввергло ее в настоящий столбняк, так что она и видя не видела, и слыша не разумела.

Если бы кто-то был в ее роли, то, скорее всего, Арджи отхватил бы по полной за то, что вот так беззастенчиво провел за ее спиной целое расследование, превратив скрытое, болезненно оберегаемое в кошмарно явное. Но Элеттра же была счастлива, очень счастлива. Она одобрила и с благодарностью приняла его поступок. Ведь без его напора она никогда и ни за что не смогла бы открыться ему. И стыдно было бы ей возвратиться к нему после инициированного ею же разрыва. Арджи проделал ради их отношений, ради нее большую работу, для ее же умиротворенного, просветленного будущего. Да и сама Элеттра за это время наконец разобралась в себе, истребила все, что клало между ней и Арджи непроходимую преграду. Ах, она была полна горячим счастьем, пьянящим ощущением самой себя. Теперь она захотела довериться ему, полностью, намертво, возжелала стать крохотной птичкой в его надежных, сильных руках.

Арджи развернулся, готовый уйти. Но тут, против всякого чаяния, он услышал ее голос:

– Останься! Останься, Арджи!

* * *

– Тебе не очень весело, Дани? – спросила Искра, не прерывая медленный танец.

– Какое уж тут веселье… Я понял, что для меня настали тревожные времена.

– Почему?

– Я был спокоен и уверен до этих пор, ведь ты училась среди девушек. В вашем монастыре у меня не было конкуренции. А вот в университете будет куча парней. Унизительно так волноваться, конечно, но у меня уже началась адская изжога из-за ревности.

– Ты сомневаешься во мне?

– Нет же, нет, – улыбнулся Дани. – Я не доверяю твоему будущему окружению.

– Ты же не знаешь, каким будет мое окружение.

– Провидцем не надо быть, чтобы понять, что все университетское братство придаст особое значение твоей персоне.

– Послушай, Дани. Во-первых, университет – это место, где люди учатся, а не ищут себе пару. Во-вторых, ты же знаешь, как я «мастерски» флиртую. Мой максимум – это неловкое молчание и покраснение лица.

– А я за это и влюбился в тебя.

– В-третьих, в моем графике есть время для учебы, время для тебя, подруг, бабушки и время для сна. Никаких внеплановых романтических приключений там не предусмотрено.

– Это ясно как день…

– И в-четвертых, самое главное, помни: ты – мой любимый человек, моя константа во вселенной хаоса. Моя сенсорная интеграция оптимизирована с тобой. Перенастроить эту систему на другого человека – огромный, изнурительный процесс, который я не уверена, что смогу пройти. Стоит также отметить, что я понимаю концепцию ревности как эмоционального проявления. Если ты чувствуешь потребность в заверениях или дополнительной поддержке, пожалуйста, сообщи мне об этом напрямую. Я могу предоставить тебе еще логические аргументы и статистические данные, подтверждающие мою преданность, или предпринять другие действия, которые ты сочтешь уместными для снижения своего беспокойства.

Дани стыдливо и робко, с любовью посмотрел на Искру. Навстречу ему блеснули два разноцветных глаза со взглядом, не впускающим в себя. Он любил этот взгляд с его малоизученной, непревзойденной силой, которая захватывала его аж до головокружения, до познабливания. Дани раз и навсегда взял себе в ум, что если он потеряет Искру, если кто-то сможет увести ее, то жизнь ему сразу станет ненужной.

– Так и быть, ты меня уластила, – сказал он. – Но все же… если кто-то дозволит себе подкатить к тебе, то ты начни говорить про эти свои сенсорные системы или еще что-нибудь зануд… кхм, непонятное. Договорились?

– Хорошо, Дани.

– А ты… ты будешь ревновать меня?

И в тот же миг мимо них прошла Аннемари Брандт, бросив на Дани, якобы невзначай, многоговорящий, очень опечаленный взгляд. Дани уделил ей ровно столько же внимания, сколько бы грязному, дырявому пакету, если бы тот пролетел возле его лица.

– Мой анализ твоих паттернов поведения указывает на низкую вероятность твоей измены или проявления интереса к другим лицам, – был ответ Искры. – Следовательно, нет логических оснований для проявления ревности с моей стороны.

* * *

На некоторое время Искра и Дани разлучились. Искра пошла проведать бабушку, а Дани отправился к напиткам. Последний не успел и глоточка сделать, как за ним выстроились могучей стеной Диана, Калли, Никки и Эл.

– Какой-то вопрос ко мне? – застыл на месте Готарни.

– Даниэль, надо поговорить, – сказала Диана.

– …У вас такие лица, будто вам под носом нагадили, – нервно отшутился парень, не зная, что еще можно предпринять. – Да вы чего?!

– Искра любит тебя без памяти. Прямо-таки боготворит. Полагаю, ты собой весьма доволен?

– Не понимаю, какой ответ вы хотите получить… Я ведь тоже люблю ее!

– Как любил и миссис Брандт? – ехидно спросила Калантия.

– С тех пор много воды утекло. Диана, ты же знаешь, как я на самом деле относился к твоей матери? Зачем сто раз твердить о том, что уже прошло?!

Теперь подключилась Никки:

– Дани, Искра наша подруга. Даже больше. Она – наше общее дитя. И пусть жизнь разбросает нас по разным местам, так или иначе мы узнаем, если у нее что-то пойдет не так. Если какая-то тварюга обидит ее, воспользуется ее доверчивостью и преданностью.

– Нельзя ли без нравоучений? – оскалился Даниэль.

– Смотри у меня, Дани. Только попробуй разочаровать ее.

– Живым в землю закопаете, если оступлюсь?

– Сказано грубо, но по существу верно. В общем, увидишь, что будет, – пригрозила Калли.

– Ты должен любить ее так, чтобы вся планета тряслась от твоего желания быть с ней! – энергично добавила Эл.

– Постараюсь не забыть, раз уж ты так просишь, Элеттра. – Сообразив, что Диана и ее свита вовсе не шутят с ним, Дани поменялся в лице от чувства высокого почтения. Ему было в радость знать, что у Искры есть такая верная, доблестная армия: – Девчонки, я понимаю, что Искра для вас значит, и клянусь вам, что буду искренен с ней. Не будет никаких игр, никаких недомолвок. – Голос его начал наливаться твердостью, подруги внимательно слушали его. – Я буду ценить ее, ее чувства и ее доверие. Буду беречь ее так, как бережете ее вы, как берегут самое ценное.

– Вот такой ответ мы и хотели услышать, – хлопнула в ладоши Диана. Холодное лицо ее оживилось улыбкой. – Ты ободрись, не конфузься. Я знала, что ты гораздо лучше, чем мы все о тебе думаем. Не заставляй меня жалеть о сказанном.

* * *

Много чудесных событий произошло на выпускном вечере школы «Греджерс», но, пожалуй, одним из самых шокирующих было неожиданное появление мистера Эверетта.

Зал замер. Музыка стихла. Все недвижно воззрились на человека, которого до этого дня считали вычеркнутым из жизни. Его возвращение стало явлением из другой реальности. Он стоял, опираясь на трость, но стоял САМ, на своих ногах. Раздался вздох облегчения, переходящий в единодушные рукоплескания – все приветствовали заместителя.

Но не только Джераб разжег интерес публики. Рядом с ним находилась Леда Дилэйн. Школьному населению было известно, что медсестра всегда поддерживала его, навещала в больнице, помогала восстанавливаться. Никто не сомневался в их дружбе. Но сейчас, глядя на их озаренные внутренним светом лица, на то, как Джераб смотрит на Леду, стало очевидно: дружба передала свои полномочия обоюдной любви.

– Вот ведь как бывает… – прошептала Алесса. Глаза обжигала едкая соль невыплаканных слез.

Как? Как это возможно? Что же означали те слова того бесчувственного человека в белом халате… слова о безнадежном диагнозе? Она поверила, выбрала себя, свою свободу. Наказать его хотела. Тогда ей казалось, что это правильно. Рационально.

«Как он посмел выздороветь?! Как посмел стать счастливым без меня? Почему она с ним?! Почему я – я! – снова совершила промах? Он должен был мучиться, как я, должен был жить в моральном аду, аду на земле!» Теряя самообладание из-за всех этих беспорядочных мыслей в голове, Алесса еще изнывала из-за исступленного, душащего желания вернуть все назад. Отмотать время, изменить свой выбор, стать той женщиной, которая поверит в него, которая будет рядом в болезни и здравии. Но было поздно. Слишком поздно.

– И сейчас начнется настоящее светопреставление! – усмехнулась Виола Вуд.

– Виола, ты глупа до безобразия! – окрысилась мисс Торн. – Я знала, что так будет.

– Да что ты? – И снова последовал смешок, который заставил Алессу передернуться от негодования. – Похерила ты свое счастье, Алесса. Выходила бы его, и он был бы твоим.

– Разве я недостаточно ясно выразилась? Я ушла не потому, что меня напугал врач! Да, мне сказали, что медицина бессильна в его случае, но я была готова пожертвовать собой, всю жизнь помогать ему! Если бы ему это было нужно… Если бы ему нужна была я.

– И что ты теперь будешь делать? Сможешь притворяться годами, будто все это не бередит душу? Он будет дразнить тебя.

– …Несколько недель назад я была на одной приятной встрече. С директором «Саутвелла». Он хотел переманить меня к себе. Часами перечислял преимущества своей школы.

– А ты что?

– А я обещала подумать. Резонно ли мне оставаться в «Греджерс»? С ее-то позорной репутацией? Сколько скандалов, сколько смертей! Это болото! Коварное лоно топи! И из него нужно немедленно выбираться! – высокомерно и малость брезгливо брякнула Алесса.

– Ты думаешь, сменив среду обитания, изменишь свою сущность? Наивно. Это все равно что надеть фрак на свинью. Вроде бы и прилично, но хрюкать она от этого меньше не станет.

Алесса промолчала, зло кусая губы. Лицо ее беспомощно дрогнуло от обиды.

* * *

– Ты не устал? Я заприметила два свободных местечка около миссис Шпиц. Пойдем? – сказала Леда, глядя на Джераба с обожанием, льстившим его ранимому самолюбию.

– А как же танец?

– Джераб, для танцев пока рановато. Ты уже и так совершил немало подвигов. Пожалей себя.

– Значит, я напрасно готовился? Я выучил несколько безопасных движений. Не могу же я оставить свою даму без танца в такой вечер?

– Я обойдусь. Не нужно так рисковать ради меня.

– Леда, ты драгоценна мне. – Взгляд Джераба был нежен, не отрывался от нее. В звуке его голоса было что-то страстное, решительное, что-то, что близко трогало его сердце. Леда взволнованно слушала Джераба, но то, что он говорил, было ей непонятно, словно голос его доносился из далекой-далекой мечты, сладкой неправды. – Я долго искал подходящие слова, чтобы выразить то, что чувствую. Но все они кажутся пустыми, слишком простыми и не передают всей глубины моих переживаний. Поэтому я хочу признаться через этот танец.

Они стояли друг напротив друга в свете приглушенных огней зала. Трость, бывшая продолжением его тела, с тихим стуком упала на паркет. Этот жест был триумфальным криком свободы, символом победы над недугом, победы, одержанной с помощью Леды.

Джераб смотрел на Леду, и в нем росло, вскипало, грея его, громаднейшее чувство благодарности, что была глубже любого океана. Его рука нашла ее ладонь. В пальцах пробежал слабый электрический разряд. Первый шаг. Робкий, неуверенный, но такой важный. Джераб вел, но чувствовал при этом ее силу, ее веру, поддерживающую его. Это не танец, а исповедь без слов, молитва, вознесенная к небу за чудо исцеления, за то внезапное влечение, что подняло Джераба с больничной койки, заставило его хотеть жить дальше. Леда чувствовала, как он как старается. И в этом старании, в этой неуклюжей, но проникновенной грации, она видела его любовь к ней, проросшую сквозь боль, сомнения, сквозь нерушимый, гигантский монолит – любовь к Диане Брандт.

– Все нормально, Диана? – спросила Никки с сочувствием. С одной стороны, ей было радостно за сестру, с другой – больно было осознавать, что действия человека, которого она любила каждой трепещущей, потаенной луночкой души, могут расстроить другого ее не менее горячо любимого человека.

– …Все так, как должно быть, – произнесла Диана с расстановкой.

То же, что испытала Диана, видя танец Леды и Джераба, испытал бы ребенок, отпустив в небеса свой воздушный шарик. Невидимые потоки воздуха уносят шарик ввысь, он становится все меньше и меньше, и вскоре превратится в едва заметную точку. Ребенку грустно оттого, что он больше не почувствует той легкой, трепетной связи, не ощутит натянутую нить, соединяющую его с тем ярким, многозначащим для него пятнышком в небе. Но в то же время в его сердце рождается тихая радость оттого, что он подарил шарику свободу, что позволил ему взмыть выше облаков…

Медленно, словно боясь спугнуть какое-то хрупкое, труднообъяснимое чувство, Диана поднесла руку к груди. Пальцы коснулись металла, гладкого, нагретого ее собственным теплом. Маленькая красная звездочка, поблескивающая на тонкой цепочке, подарок Савьера, всегда была с ней. Что это? Послание свыше, ключ к пониманию чего-то очень важного в жизни или просто якорь, не дающий ей воли вырваться из прошлого? Все-таки есть кое-что, что отпустить так просто, как воздушный шарик, не удастся. Не так ли?

* * *

Концерт, посвященный выпускницам, их заслуженному празднику, был великолепен. Тщательно продуманная программа включала в себя классические фортепианные этюды, хоровое пение, танцевальные выступления, просмотр до слез пробирающего документального фильма о леди «Греджерс», об их заслугах перед школой, в большом количестве накопившихся за столько лет, и даже небольшой спектакль «Укрощение строптивой», переделанный на современный лад. Со сцены доносились теплые слова благопожеланий от почетных гостей: именитых воспитанниц прошлых лет, добившихся успеха в различных сферах, профессоров университетов, популярных писателей, кинозвезд, представителей монаршей четы, и, конечно же, директрисы, чей голос звучал с особой гордостью за каждую из своих Совершенств.

– А теперь слово предоставляется Главной леди «Греджерс»! – громко объявила Голди Маркс. – Встречайте: Индия Колетти!

На Индию обрушились приветственно-поздравительные выкрики, шквал аплодисментов, а она воззрела на все это бесстрастно. Индия очень медленно поднялась на сцену, как будто бы ей что-то мешало, но не хромота, а нечто глубоко внутреннее. Нельзя было угадать по ее лицу, что она была взволнована, но что-то отчаянное просвечивало в ее глазах.

– Дорогие ученицы, учителя, гости «Греджерс», родители… Я не один день готовила эту речь. Мне правда есть что сказать. Но только сейчас, стоя на этой сцене, я поняла, что не имею на это ни малейшего права, никакого позволения от моей совести. Вместо меня здесь должен находиться другой человек. Более достойный. Этого человека мы все уважали, уважаем и будем уважать, несмотря ни на что. Я говорю о Диане Брандт. – Диана вздрогнула. Подруги и одноклассницы с изумленной радостью посмотрели на нее. – Ее доброта, отзывчивость и чувство справедливости вдохновляли всех нас. Возможно, сейчас Диана стоит там, в зале, и не понимает, о чем я говорю. Но я хочу, чтобы она знала: ее вклад в нашу школьную жизнь неоценим. Она сделала наш класс семьей, местом, где каждый чувствует себя нужным и важным. Именно Диана должна стоять тут, потому что она – воплощение всего лучшего, что есть в нашей школе. Поэтому я хочу попросить ее подняться сюда, на сцену. Я уверена, что ее слова будут для вас намного важнее и значимее, чем мои.

Диана, не колеблясь, выполнила просьбу Главной леди, обменявшись с ней признательными взглядами. Какая-то неведомая сила потянула ее вперед, к сцене, к моменту, о котором она так долго грезила. И вот Диана, величавая и спокойная, как всегда, встала перед микрофоном. Свет софитов бил ей в глаза. Зал утопал в море лиц, каждое из которых светилось восторгом и уважением.

В бездыханной тишине раздались ее слова:

– …Кажется, еще вчера мы, совсем юные и наивные, впервые переступили порог этого здания. А сегодня… сегодня мы стоим здесь, на пороге новой жизни, готовые расправить крылья и взлететь. Наш путь был непростым. Было много побед и поражений. Признаюсь, в наших рядах не всегда царила гармония. Но знаете, именно эти трудности закалили нас, научили прощать, понимать и ценить друг друга. Мы научились слушать и слышать, идти на компромиссы, поддерживать в трудную минуту. Мы наносили раны друг другу и вместе же их перевязывали… Мы поняли, что настоящая сила – в единстве. И я горжусь, что мы смогли преодолеть все разногласия и прийти к этому дню вместе, с высоко поднятой головой. Позвольте мне от имени всех выпускниц выразить искреннюю благодарность нашим дорогим преподавателям, тренеру и миссис Маркс. Спасибо вам за ваши терпение, мудрость и преданность делу. Отдельное спасибо нашим родителям. Ваши поддержка, любовь и вера в нас были нашей главной опорой на протяжении всех этих лет. Мои любимые леди «Греджерс»!.. Впереди у нас большая и интересная жизнь, полная возможностей и вызовов. Я верю, что каждая из нас найдет свое место в этом мире, сможет реализовать свой потенциал и принести пользу обществу. Главное – никогда не останавливаться на достигнутом и всегда помнить о тех ценностях, которые мы усвоили в стенах этого учебного заведения: ответственность, независимость и самостоятельность, устойчивость и настойчивость, забота о себе и благополучии близких, уважение к традициям и наследию, развитие женственности и силы… Девочки, мы обязательно встретимся снова – в качестве специалистов, коллег и просто друзей. И я уверена, что нам будет о чем вспомнить и чем поделиться друг с другом. Спасибо!

Последние слова Дианы покрылись радостным гулом. Атмосфера в зале мгновенно загустела от сердечного пыла. Объятия! Вот во что утянуло всех. Родные, успокаивающие, прощальные…

Всматриваешься в эту пеструю толпу и невольно задаешься вопросом: помнят ли они? Отпечатались ли в их сердцах все трагедии минувших лет? Не забыли ли эти люди войну в ее неприглядной наготе? Далеки ли от них воспоминания о леденящей душу ненависти, ожесточенной борьбе, предательстве, пронзительной боли потерь? Сейчас, когда они стоят плечом к плечу, обнимаются, произносят слова благодарности и любви, кажется, что все это приснилось или будто время стерло из их памяти все темные страницы прошлого, оставив лишь светлые воспоминания о годах, проведенных вместе.

Может быть, в этом-то и заключается сила человеческого духа – в умении забывать плохое, ценить хорошее и идти вперед, ни на что невзирая?

* * *

Никки заставила подруг покинуть своих парней, родителей, бабушек и прочих и повела всех за собой в парк. Девчонки быстро догадались, что они направляются в старую конюшню.

Пышно раскинулись звезды в торжественном величии ночи. Худой месяц улыбался кособокой улыбкой. Где-то вдалеке ухал филин.

– Курочки мои, вам не кажется, что наш выпускной каким-то скучным получается? – обратилась к подругам Никки.

– Каким же в твоем представлении должен быть идеальный выпускной? – поинтересовалась Диана.

– Я думаю, что в идеальном выпускном должно быть хотя бы одно событие, о котором мы потом будем жалеть всю оставшуюся жизнь!

– Это самая большая глупость, которую я слышала, – сказала Элеттра.

– Никки, у нас скоро общая фотосессия, – напомнила назидательно Искра.

– Это подождет. Девульки, я знаю, как сделать наш выпускной незабываемым! – Так и брызгало из глаз Никки счастьем ребенка, задумавшего очередную шалость.

– Господи, надеюсь, ты не предложишь взорвать школу?! – забоялась Брандт.

– А мысль-то неплохая! Но… нет. – Они подошли к конюшне, вошли внутрь. – Та-дам!!!

Их встретил грузный паренек с длинными-предлинными дредами, весь расписанный черными, жирными татуировками.

– Знакомьтесь, это Тристан! Он татуировщик!

– Я – Тристан и я – татуировщик, хи-хи, – эхом отозвался парень, качаясь на ногах.

– Ты выпил, что ли, негодник?!

– Так ведь праздник же!

– Так ведь у нас же, а не у тебя! Тоже мне… Внешность убийцы, душа выпускницы!

– Никки, ты зачем его привела? – насторожилась Эл.

– Ну а зачем нужен татуировщик, подумайте? У нас тут полевой тату-салон! «Татушки для подружки» называется!

Диана, Калли, Эл и Искра пробежались глазами по преображенной конюшне. Стояла яркая лампа в углу, белоснежная простыня натянута на старые ясли, создавая импровизированное рабочее место, слышался терпкий аромат антисептика и свежей краски. Когда Никки успела все это организовать? Как же это осталось до сих пор никем не замеченным? Да и как ей в голову пришла такая сумасбродная затея?!

– Итак, новости к этому часу: Никки Дилэйн сошла с ума, – выразила Калли мнение всех.

– Так, слушайте, вот что я предлагаю: каждая из нас придумает одну татуировку для одной подруженьки. Сразу оговорюсь: это будет какая-нибудь фраза крохотулечного размера. Цитата, наставление, просто слово. Ну, всякое такое. Что именно – не скажем. Сохраним интригу. Так интереснее же?

– А если мы откажемся? – спросила Диана.

– То мы серьезно поссоримся. Да бросьте! Набьем под затылком, чтоб глаза не мозолило. Мы с Калли рискуем больше всех. У нас короткие волосы.

– Вот именно! – вскричала Калли. – С чего ты взяла, что я согласилась?

– Калли, волосы отрастут, а воспоминание – останется!

– Я бы поддержала тебя, Никки, если бы в этой обстановке были соблюдены все санитарные требования… – подала голос Героева.

– Искра, Тристан – мастер своего дела. Он все сделает чисто, аккуратно и без последствий.

– Отвечаю! – пробасил Тристан, а потом нечаянно рыгнул.

– Как мы сейчас стоим, так и распределимся: Диана придумывает тату для Калли, Калли мне, я Элеттре, Элеттра Искре, ну а Искра, соответственно, Диане. Всех все устраивает?

– Нет. Но разве тебя это волнует? – фыркнула Эл.

– Правильно! Если я что-то задумала, то непременно это воплощу. У вас нет выбора! Кайфуйте, пока кайфуется!

Подруги вздохнули, понимая, что сопротивление бесполезно.

* * *

Жужжание машинки заполонило помещение. Тристан, несмотря на градус, творил довольно-таки быстро, при этом грамотно и первоклассно.

За это время столько бесед было перебеседовано, сколько шуток перешучено! Чертовски весело было, увлекательно и, как Никки планировала, незабываемо. Ну а как иначе? Ведь их связывали друг с другом отдельные истории, тайны – смешные и страшные, противоречия, совершенные во имя дружбы подвиги. При этом над всем этим возвышалось нечто большее – незримая, но прочная нить духовного родства. Кто-то для кого-то стал ангелом-хранителем, кто-то просветителем, героем или же… карателем, позднее остепенившимся. Каждая из них несла свой крест, каждая, словно яркая звезда на ночном небосклоне, обладала своим неповторимым светом, но вместе они составляли одно ослепительное созвездие.

Ненадолго отвлек девчонок разговор по видеосвязи с Рокси и Квиллом.

– Поздравляем вас, королевы! – хором пропела парочка.

– Угадайте, что мы сейчас делаем? – засмеялась в кулак Никки.

– Ну… зная вас, что-нибудь безумное, – ответила Рокси.

– В самое яблочко!

Никки показала их развлечение (в этот момент Тристан создавал свое произведение на теле Элеттры).

– Вы точно сумасшедшие! – воскликнул Квилл. – Обожаю!!!

* * *

– …Собирая вещи, я осознала, что самое ценное, что у меня есть, невозможно взять с собой, – внезапно проговорила Диана. Голубые глаза ее, наполнившись слезами, заблестели. – Что-то важное останется здесь навсегда… Как я буду скучать по этому. По нам.

– По запаху кофе, которым пропитан воздух столовой по утрам, по нашим комнатам и бабулькинской форме, – подхватила Калли.

– А я уже скучаю, – сказала Никки серьезным тоном. – Я же не одна обнаруживаю это чувство? Вы то же самое чувствуете, да? Чувствуете, как оно уходит от нас в страшную даль… и назад не явится. Это конец. Конец наших общих секретов, спонтанных приключений, взрывов смеха, когда кто-то выдавал гениальную глупость. – Никки мягко ткнула Искру в бок локтем. – Конец ночных бдений под покровом звезд… Как мне будет не хватать наших сборищ, которые никогда не обходятся без перепалок.

– Особенно когда мы выбираем фильм на вечер, – вставила Искра.

– Да-да… Мы спорили до хрипоты, но всегда, в самой глубине души, знали, что мы – одно целое. Как пазл, где каждая деталь, какой бы странной и неподходящей она ни казалась, абсолютно необходима для завершения картины… Но все проходит. Это последние строки нашей истории.

– Чтоб больше я ничего подобного не слышала, – не вытерпела Элеттра. – Мы будем видеться. Редко, но метко.

– Это даже не обсуждается, – поддержала Калли.

– Наши графики обязательно когда-нибудь совпадут! – оптимистично заверила Искра.

– …Вы крепко-накрепко прилипли к моему сердцу, – улыбнулась Диана.

* * *

Проводили Тристана до тайного, немеренное количество раз выручавшего, хода, вернулись в конюшню. Все было по-честному: никто даже и не подумал подглядеть, что именно теперь красуется тоненькими черными ранками на их еще недавно девственно-чистых шеях.

– Ну что, готовы? Животики наверняка схватывает от волнения, да? – шутливо молвила Никки. – Тристан сделал фотографии. Смотрите и наслаждайтесь! Калли, ты первая.

Калли взяла телефон, открыла фото со своей татуировкой.

– «Сердце к сердцу», – прочла она. – Диана, я знала, что ты придумаешь что-то очень трогательное! Спасибо!

Калли наградила подругу сильными объятиями, замочила ей щеку своими слезами.

– А что ты для меня придумала? – в нетерпении спросила Никки, вернув свой телефон. – «Курочка, я всегда рядом!» Какая милота!!!

– Тебе нравится? – осведомилась Калли, предельно разволновавшись.

– Я тебя сейчас расцелую! Все слюни на тебя истрачу!

– Боже, спасите! – хохоча, проговорила Калли, когда Никки прянула к ней, чтобы отблагодарить.

– Элеттра, ты умрешь от восторга! – с ненаигранной уверенностью предупредила Дилэйн.

Эл посмотрела на фотографию и закричала, чуть не выбросив глаза из орбит:

– Что?! ЧТО-О-О?!! «Я ЛЮБЛЮ МОЮ СЕСТРЕНОЧКУ НИККИ»?!! Н-нет… Это шутка. Это фотошоп! Девочки, у меня правда набит этот ужас?!

Элеттра повернулась спиной к подругам, демонстрируя тату.

– Эл… больше никогда не собирай волосы, – соболезнующе сказала Диана.

– НИККИ!!! – прорыдала Эл, мучительно сдерживая бешенство.

– Полегче на поворотах. Я – твоя кровиночка. Единственная сестра! – забормотала преувеличенно-жалобным тоном Никки.

Никакими усилиями нельзя было успокоить бедную Элеттру:

– Меня прокляли… Я погибла! Ах, как не сойти с ума с тобой, Дилэйн!!!

Девчонки вздулись от бессчетных попыток подавить смех, лица их туго налились кровью.

– А ты тоже хороша! – заступилась за себя же Никки, показав всем тату Героевой. – У Искры вообще какая-то непонятная лабуда. Что это за слово?

Слово было на русском, Искра с удовольствием воспроизвела его:

– «Голубушка». Это хорошее слово. Его адресуют тому человеку, который тебе очень приятен.

– Диана, а у тебя что? – полюбопытствовала Калантия.

– …«Мотылек». – Диана удивленно вскинула брови, ожидая объяснений.

– Диана, Элеттра, помните, как мы заблудились в школьном подземелье? Этот кошмар… Казалось, стены смыкаются, воздух становится тяжелее с каждой минутой. Мы были испуганными и беспомощными. Надежда угасала… И вдруг! Мотылек!.. Маленький, хрупкий, но упорный. Он не боялся тьмы, он летел к свету. И мы… мы последовали за ним. Он вывел нас. Спас. Мотылек – это напоминание о том, что даже в самые темные времена нужно искать свет и верить в спасение.

– Искра… – умиленно, в избытке чувств прошептала Диана. – Не ожидала! Это что-то… невероятное!

– Получается, только мне не повезло, – подавленно проронила Кинг. – Кто-нибудь, вырежете этот изуродованный клочок кожи, я ведь не угомонюсь.

– Никки, ты чего притихла? – поразилась Калли.

И правда. Никки, наша шумная, неизбывно энергичная Никки стала ни с того ни с сего сама не своя. Она вышла на улицу. Шепот прохладного ветерка коснулся ее обнаженных плеч. На лице Никки заиграла какая-то чуждая ей, странная эмоция, будто только что душой, с болезненным чувством она перескочила через внушительное ограждение от истины и теперь ей по силам окинуть взглядом мир, с беспощадно-ясным видением.

– Мотылек… – прочувствованно сказала Никки и не смогла воздержаться от легкой улыбки. – Я знала, я всегда знала!

«Неужели в самом деле твоя душа нашла способ вернуться? Ты их спасла. Ты всех нас спасла, ты всегда была с нами…» Мысль об этом была безумной, нелогичной, но какая-то часть Никки, самая сокровенная, верила в это безоговорочно.

За Никки выскочили девчонки.

– Никки?.. – позвала ее Диана.

– Подруга, что с тобой? – начала паниковать Искра, не узнавая Дилэйн.

– …Сестра, не пугай нас, – прошептала Эл и легонько приобняла Никки.

Никки перестала улыбаться. На побледневшем лице ее змеились слабенькие судороги. Губы дрожали так, что она долго не могла ничего говорить.

– Сердце щемит. Не от радости, как положено, а от какой-то… невыносимой грусти, – наконец сказала Никки. – Как мы мечтали об этом дне… Как выбирали платья, представляли, как будем танцевать до утра! Сегодня все так, как мы хотели… почти. Потому что кого-то не хватает. – Все одновременно поняли, о ком толкует Никки, закручинились. – Она должна была стоять здесь, рядом с нами. Сиять ярче всех. – Никки благоговейно подняла глаза к небу, глубоко вздохнула всей грудью. На миг закружилась голова. – Сколько всего нам еще предстоит пережить, испытать… Сколько рассветов мы встретим. А ей… ей все это уже не суждено. И это так несправедливо. Так жестоко.

Теперь все посмотрели вверх. В прекрасных, набухших слезами глазах, отражались звезды. Их белесое сияние, казалось, падало прямо на сердце.

– Я знаю, Джел не хотела бы, чтобы мы грустили, – прервала безмолвие Диана. – Попытаемся ради нее быть счастливыми… пока над нами раздается плач умирающих звезд.

…Стою за их спинами. Говорю им, что всё у них будет хорошо, что я, тенью, скользящей по грани между мирами, всегда буду следовать за ними, но ждать их к себе не стану. Смысл жизни – в жизни.

Мои слова беззвучны. Но они и так теперь знают, чувствуют, отныне и до века будут помнить.

Последний взгляд… Пора бы им вернуться, и вы ступайте. К тем, кто вас ждет.

Они пошли вперед, обнявшись, любя друг друга до последнего предела. А мой путь лежит в другую сторону, туда, где замирает в тишине крик покрытой шрамами души. Туда, где рассвет никогда не настанет.