Оставалось полчаса до отбоя, когда Никки привели в комнату для допросов. Власта уже сидела за столом, радушно улыбаясь Никки, как весьма значимой гостье.

– Опять нарушаете правила? – спросила Никки. – Допрос без адвоката, да еще и ночью?

– А это не допрос, – не переставая улыбаться, ответила Пэкер. – Мы просто побеседуем.

– Честно говоря, вы последний человек, с которым мне хотелось бы беседовать.

– А я вот не разделяю твои чувства. Никки… я хочу попросить у тебя прощения. Я была с тобой чрезвычайно груба. Серийных маньяков так не допрашивают, как я тебя. Это ужасно, правда. – Никки взыскующе рассматривала инспектора, ни одному ее слову она не верила. – Я видела в тебе преступницу, лгунью, язвительного скомороха… кого угодно. Но я забыла про главное: ты ведь всего лишь РЕБЕНОК. – Власта сделала паузу, дабы подчеркнуть драматичность сказанных слов, а затем прибавила с грустным вздохом: – Несчастный ребенок.

– Почему это несчастный?

– Потому что ребенок, не обогретый любовью матери, не может быть счастливым. Я имею основание думать, что Кармэл не любила тебя. На это мне намекали многие знакомые вашей семьи. Девочка… ты так мечтала о материнской ласке, а что получила в ответ? Холод, безразличие… Кармэл всегда винила тебя в своих бедах. Сколько же словесных мерзостей тебе пришлось от нее выслушать, бедное дитя! – с надрывом, горестно произнесла Пэкер.

Никки слушала инспектора с присущей ей насмешливой ухмылочкой:

– Власта, вы хотите довести меня до слез? Не получится. Я равнодушна к матери, как и она ко мне. Меня все устраивает. Кармэл не лезет в мою жизнь, я делаю все, что захочу. О чем еще может мечтать подросток?

– «Делаю все, что захочу»… – задумчиво повторила Власта. – А что именно ты хочешь?

– Сначала вы ответьте: чего вам хотелось, когда вы были в моем возрасте? – подзадоривающе полюбопытствовала Никки.

– …Беззаботности. Мои родители контролировали каждый мой шаг, считали, что все свое свободное время я должна уделять учебе. Они мечтали, чтобы в будущем я стала настоящим профессионалом своего дела, которого любят и чтят, ставят в пример. Я всеми силами старалась осуществить их мечту. В то же время я смотрела на своих школьных подружек и безумно завидовала их беззаботности! Они могли гулять после занятий, отрываться на вечеринках, с мальчиками встречаться. Тогда я стала существовать по установке: вот окончу школу, и начнется моя настоящая жизнь! Нужно только переехать от родителей и поступить в академию. К моему огромному разочарованию, в академии стало только хуже. Я снова успокаивала себя: вот получу диплом и уж тогда точно начну жить!..

– Не начали, – продолжила Никки за Власту. – Вы сидите тут со мной в этой коробочке без окна, нарочно тянете время, чтобы не идти домой, потому что там вас ждут только не мытая с утра посуда, пыльный телевизор и дремучее-дремучее одиночество.

– Все так… – сказала Власта и смахнула с щеки слезинку. – Теперь ты отвечай.

– Не буду.

– Нет, так не годится. Откровенность за откровенность.

– Слушайте, отвяжитесь от меня, – вяло буркнула Никки.

– Что ж, я попробую ответить за тебя. Осмелюсь допустить, что беззаботности тебе хватило с лихвой. На самом же деле тебе хотелось то, чего и я жажду сейчас: быть нужной кому-то. Всякое живое существо стремится к теплу, к союзу. Поэтому ты так зацепилась за Элая. – У Никки неприятно захолонуло в груди, когда она услышала его имя. Сердце ее стеснило грозное предчувствие: Власта поступательно движется к очередному поединку. – Ты считала его своим другом, единственным человеком, которому ты небезразлична. Как же ты обрадовалась, когда он пригласил тебя в Тайс!

– Кто вам сказал про Тайс?!

– Ты надеялась, что эти каникулы станут незабываемыми, лучшими в твоей жизни…

– Ответьте на мой вопрос!

– Поначалу Элай был нежен с тобой, но потом все вдруг изменилось. Он стал неадекватным. Виной тому, безусловно, наркотики, парень давно увлекался этой дрянью. И вот… наступил тот самый вечер, о котором ты теперь боишься вспоминать.

– Я хочу уйти! Отведите меня в мою камеру! – Тревога разрасталась в Никки, крепла. Сердце стучало как молот – больно, неистово, казалось, своими толчками оно способно вызвать землетрясение.

– Значит, это правда, Никки?.. Элай изнасиловал тебя? – делано соболезнующим тоном спросила Власта.

– Что?!! – прокричала Никки.

– Несчастная ты девочка! Столько молчала… столько мучилась! Но ты ведь не всесильна, – мягко, даже как-то уговаривающе обратилась Власта к обвиняемой. – Легко перейти грань дозволенного, когда в тебе почти не осталось сил, чтобы жить. Как женщина женщину, я понимаю тебя. Ты не УБИЛА его. Ты всего-навсего ОТОМСТИЛА за себя.

– Меня. Никто. Не насиловал! – с дрожью омерзения проговорила Никки.

– Это произошло при свидетелях. Один из них и признался мне во всем.

– Кто же?..

– Гас. Сомневаюсь, что это имя ты слышишь впервые.

– Гас?! – Негодование Никки разразилось страшным, просто сатанинским смехом. – Подсуетился подонок! Да чтоб вы знали: Элай ко мне и пальцем не притронулся! Все это сделали со мной Гас и его дружки!

– Никки, только сейчас ты утверждала, что тебя никто не насиловал. Чему же я должна верить? – выпытывала Пэкер, отвратительно скаля зубы. Никки изумилась до немоты. Она теперь просто смотрела вперед убитым, ни на что не глядевшим взглядом. – Предположим, Элай не замешан в этом деле. Тогда тут же напрашивается вопрос: почему он не спас тебя?! Никки, где был Элай, когда ты нуждалась в его помощи?! Снова безразличие… то самое, в котором тебя топила твоя мать! По-моему, этот поступок Элая в миллион раз хуже, чем то, что заставила пережить тебя компания Гаса.

* * *

Вернувшись в камеру, Никки столкнулась с новым потрясением: мотылек, ее верный молчаливый друг, лежал без движения на полу. Никки тотчас забыла о себе, о перенесенном несколько минут назад разгроме в допросной и рухнула рядом с «Джел». Казалось, ничего больше не существовало на этом свете. Ничего, кроме боли невосполнимой утраты.

Показания Гаса сыграли немаловажную роль на суде. Наконец был разгадан мотив преступления: это была месть Никки за то, что Элай сделал с ней в Тайсе. Власта была счастлива до свинячьего визга. Нужный свидетель подвернулся ей в самый последний момент, когда перед ней уже маячили позорный провал в деле и, как следствие, крушение ее карьеры. Теперь уже, после обнаружения новых, достаточно весомых обстоятельств, вера в то, что с Никки снимут обвинение – ушла в мир иной.

На суде Никки была безучастна. Она как будто находилась под лошадиной дозой наркоза: тело ее не шевелилось, никаких болезненных ощущений в нем не возникало. Но сознание почему-то усыпить не удалось – Никки все видела. Видела, как садисты, нареченные творцами правосудия, осклизлыми руками вынимают из нее душу, кромсают ее покрытые зримой плотью куски, с брезгливой гримасой швыряют на пол вычлененные из нее чувства страха, собственного достоинства, интереса, любви, радости, покоя… Осталась от Никки только одна черная-черная бездонная полость, обернутая бледной оболочкой. Вот что на самом деле таится за словом «опустошение», за тем состоянием, в котором теперь пребывала Никки.

* * *

– Я понимаю, тебе тяжело об этом говорить, но мне нужно знать, как все было, – сорванным (видимо, от недавних рыданий) голосом, проговорила Кармэл, придя на свидание к дочери уже после суда. – Меня чуть удар не хватил, когда я узнала об этом…

– Да, неприятненько все это. Сначала твою дочь обвиняют в убийстве, а теперь еще выясняется, что ее изнасиловали. Фу! Мерзость! Я, увы, не помню деталей того события. Я ведь была обдолбана вусмерть. Меня, кажется, переворачивали по-всякому, ноги выгибали, раздвигали, как фантазия прикажет. Хорошо, что я гибкая девчонка, им это наверняка понравилось, ха-ха…

– Нашла над чем смеяться! – ужаснулась Кармэл.

– В рот мне пихали тоже. У меня потом так сильно болели углы рта! Ха, я, идиотка, думала, что это из-за авитаминоза.

– Все! Молчи! Я не могу это слушать…

– А что же так? Ты попросила меня рассказать тебе все, вот я и рассказываю. Извини, мамочка, я не умею приукрашать, смягчать. Я привыкла говорить только такую правду, какая она есть на самом деле.

На несколько минут они застыли в напряженном безмолвии. Затем Никки процедила:

– Знаешь, когда я впервые поняла, что ненавижу тебя? – Глаза ее, как иглы, впились в мать.

– Никки… – дрожащими губами прошептала Кармэл. В ее глазах было глубоко-несчастное выражение, мольба, орошенная слезами: «Пощади меня!»

…Это было много лет назад, Никки еще в школу не ходила. Она стала свидетелем того, как мать гналась по дому за очередным своим любовником, решившим порвать с ней.

– Подожди! Остановись… Выслушай меня! – кричала Кармэл. Мужчина все-таки ушел. – Чтоб ты сдох!!!

Кармэл проревела уйму часов кряду, не выпуская из рук бутылку вина.

– Мамочка! – позвала ее Никки.

– Чего тебе?!

– Не плачь, пожалуйста.

– Я не могу не плакать! Мне сделали больно…

– Вот, я нарисовала тебе рисунок, чтоб ты улыбнулась.

Малышка протянула матери листок с милым корявым художеством. Кармэл с неприкрытой ненавистью рассматривала его:

– Хм, цветочки, солнышко… А это что за уродство?

– Это бабочка.

– Бабочка?! Господи Иисусе… Больше похоже на порхающего вурдалака. Ты, значит, таким видишь мир? Всё у тебя ярко, красочно. Просто рай какой-то! Какая же ты дура, а! Не существует такого мира! И чем раньше ты поймешь это, тем легче тебе будет жить! – Кармэл бессердечно смяла рисуночек дочери и швырнула его ей в лицо. Ох, это лицо… Эти маленькие глазки, мило-беспомощно глядящие в душу, эти прелестные, розовые, улыбающиеся губки, солнечность и ангельская чистота в каждой черте – до чего же омерзительно Кармэл все это было! Рука ее острой клешней впилась в щечки девочки, да с такой силой, словно хотела выдавить из нее всю ее детскую красоту. – Маленькая наивная дура! Мужики любят таких! О да, они бросают нормальных баб и бегут к таким, как ты, хорошеньким пустышкам! Ах ты блядюга малолетняя, сколько же я натерплюсь от тебя!

…Кармэл потрясенно слушала дочь. Никки не просто делилась с матерью очередной неприглядной правдой, она истязала ее каждым колким словом, каждым высверком холодной, стальной детской боли своей.

– Ты глаголила истину: я действительно пустышка. Я – ничто! Я себе не нужна. Так что нечего жалеть меня. Мы, пустышки, на то и годимся: нас используют, как дешевую вещь, и выбрасывают, когда надоедим. Я с рождения выломана из нормальной жизни, мама. Я – собственность похоти. Каждый имеет право делать со мной все, что заблагорассудится. Мое тело имеет такую же ценность, как и обоссанное сиденье для унитаза в общественном туалете. Я беречь его не буду. Всё, что грязно и аморально в этом мире – мое. Спасибо тебе, мамочка, за то, что вовремя дала мне это понять.

Закончив казнь, Никки принялась терпеливо ждать ответа, оправдания, смешка. Последнее было более ожидаемой реакцией. Но Кармэл просто потянулась к дочери и осторожно, очень трепетно взяла ее за руки. У Никки захватило дух от удивления.

– Касаться друг друга запрещено! – «человеколюбиво» оповестил надсмотрщик.

Кармэл яростно возопила:

– А ну отверни от нас свое каменное рыло! Я буду касаться ее, целовать, обнимать столько, сколько душа попросит, потому что она моя дочь. Слышишь ты, выпердыш в погонах?! ОНА МОЯ ДОЧЬ! – И потом, уже повернувшись к Никки, тихо, сердечно, глаза в глаза, повторила: – Моя дочь…

Надсмотрщик, конечно, не отвернулся, но препятствовать невинному телесному контакту матери и дочери больше не стал.

Из выжженной горем души Никки что-то… приятно проклюнулось. Только сейчас она заметила, как подурнела, как несоразмерно возрасту постарела мать. Так отпечатались на Кармэл переживания за дочку, что она героически замалчивала, дабы не усугублять и без того плачевную ситуацию. К Никки плавно подкралось осознание: каждое действие мамы, даже это неловкое прикосновение к ее руке, продиктованы любовью и чистосердечным раскаянием. Внутри себя Никки смеялась: «Неужели только пережитые мной испытания сделали меня достойной ее любви?!» Но Никки не решилась озвучить это, поскольку боялась повредить взошедший росточек чего-то нежного, выстраданного, еще пока не уясненного, но вполне способного в дальнейшем окрепнуть, вырасти в громаду и стать нерушимым.

* * *

Новость об изнасиловании Никки стремительно разлетелась по школе (за это надо было благодарить журналистов, что присутствовали на суде. Они тут же подхватили трагичное обстоятельство из жизни девушки и превратили его в грандиозную сенсацию).

Все – и директриса, и учителя, и ученицы, и даже уборщицы, – обсуждали Никки:

– Тоже мне «жертва насилия»! Да Маргарита Готье по сравнению с ней – монашка!

– Сама виновата!

– Ну и мало ей!

Диана, Калли и Искра всем сердцем скорбели за Никки, затыкали всех, кто смеялся над ней, злословил. Тяжелее всех эту весть восприняла Элеттра, она ведь столкнулась с тем же, что и Никки… ее враг, ее мука! Как ни противилась Эл, но она должна была признать: сострадание к Никки, их общая боль выкорчевали с корнем многолетнюю ненависть к ней. Теперь ей еще сложнее будет поддерживать Рэми…

К слову о Рэми. Вы и представить не можете, какой праздник царил в ее душе, когда она заметила результаты своих усилий: на каждом углу изрыгали хулу на Дилэйн, какая услада! При этом никто ни слова не сказал ни о насильнике, ни о чудовищности его поступка. Каждый только твердил про то, что Никки ЭТО заслужила, в отношении ее ЭТО правильно. С улыбкой удовольствия Рэми бродила по школьным коридорам и слушала, слушала, слушала…

* * *

Череда эмоциональных встрясок продолжала терроризировать Никки. Не успела она отойти от надрывно-горькой встречи с матерью, как ее вызвали на очередное свидание. Первая мысль была об Искре, так как та еще не навещала ее после суда. И вот Никки открыли дверь, она переступила порог комнаты для свиданий и… больше не могла сделать шаг. Ее ожидала Диана. Брандт хотела было поздороваться, но Никки успела остановить ее:

– Подожди… Дай сначала в это поверить.

Наконец Никки нашла в себе смелость, чтобы сесть напротив Дианы и начать полноценный разговор.

– Ну и зачем пожаловала? – в самой резкой форме спросила она. – В «Греджерс» появилась новая тема для досужих разговоров? Пришла за подробностями?

– Нет. Я должна была еще раньше прийти, но…

– Да что вы все заладили одно и то же! Мать мне что-то должна, ты, Искра! Мне никто ничего не должен! Забудьте вообще обо мне!

– Не могу забыть, как ни старалась, – спокойно ответила Диана, не поддаваясь вспыльчивому выпаду Дилэйн.

Что сразу заметила Диана, только увидев Никки, так это то, что у нее под влиянием гремучей смеси перемен в жизни изменилось лицо. Изменилось не физически (похудело, побледнело и т. д.), а морально, если можно так выразиться. Раньше лицо Никки «смеялось» даже в те моменты, когда она не улыбалась ни губами, ни глазами. Улыбка исходила из самой его текстуры, из той глубины человеческой изнанки, о которой нам мало что известно. А теперь же на ее неузнаваемом лице были начертаны душевное истление, утомление всей жизнью, как будто она прожила ее уже несколько раз. Диана еще поймала себя на странном чувстве: она видела себя совсем маленькой, глупой, неоперившейся рядом с Никки, точно та, удобренная нескончаемым потоком страданий, быстрее созрела, выросла духом и телом.

Никки же, в свою очередь, думала вот о чем: «Столько людей ко мне приходило, и я ни с кем не ощущала такую неловкость, как сейчас с Дианой. Должно быть, я несуразно смотрюсь в тюремной робе… На голове солома, на подбородке прыщ выскочил. Жалкая, опозоренная… Проклятье! Она до сих пор имеет силу надо мной!»

О чем говорить? О тюрьме? О происшествии в Тайсе? О погоде, черт побери?! Понятное дело, Диану привела к Никки жалость. Фитилек ее обиды погас, стоило ей узнать, какие испытания выпали на долю бывшей подруги. Она пришла, чтобы поддержать, дать знать, что все плохое между ними – стерто. Никки могла бы довериться Диане как раньше, рассказать приключившуюся с ней историю от и до, но она не стала этого делать. Существовала какая-то помеха, обо что-то спотыкалась Никки, идя навстречу к Брандт. Потому она решила заговорить на совершенно нейтральную тему:

– Ах, мне сейчас страсть как хочется в «Пламук»! Помнишь еще такое место?

Диана немного опешила:

– Спрашиваешь? Я недавно была там.

– Что ела?

– Том ям, разумеется.

– М-м… Душу продала бы за порцию том яма из «Пламука»! И как в этой вонючей забегаловке умудряются готовить такой шедевр, а?

– Когда выйдешь отсюда, мы с тобой первым делом устроим там праздничный ужин. Я угощаю!

– Я не выйду уже, – проговорила Никки с той же легкой интонацией, с какой восхваляла тайский ресторанчик.

Диана моментально посерьезнела:

– Никки, расследование продолжается. До окончательного приговора еще есть время.

– Я сама себе вынесла окончательный приговор. – Никки ненадолго задумалась о чем-то, сложив губы в страшную, неживую улыбку, и спросила затем: – Хочешь узнать, о чем я еще мечтаю?

– Расскажи…

– Я представляю огромную площадь. Я стою в центре, а вокруг много людей – сотни, тысячи. Каждый осуждает меня, называет предательницей, порочной девкой, убийцей, а потом все разом набрасываются на меня и начинают насиловать! Все эти невинные божьи твари хлебнут мой срам! А я все время смеюсь и этим еще больше злю всех, кто надо мной измывается. Кайф!..

– Никки, это нездоровые мысли, – прошептала шокированная Диана.

– Думаешь? А я все равно хочу, чтобы мое желание исполнилось.

– Тебе себя совсем не жаль?

– Не-а. Бывает, я смотрю в зеркало, слезы текут ручьем, а я улыбаюсь и спрашиваю себя: «Что еще сделать, чтобы тебе было хуже, больнее? Что?!»

Диана растроганно смотрела на человека, сознание которого висит на тоненькой-тоненькой ниточке над бездной сумасшествия.

– Ты пришла ко мне… Догадываюсь, как непросто тебе было отважиться на это. Спасибо, Диана! Я могла бы быть очень счастлива сейчас, но я не позволю себе этого. Нет! Я сделаю себе больно. И для этого спрошу: ты считаешь, что я правильно поступила с ним? Справедливо вышло?

– …Я бы сделала то же самое, – проникновенно и тихо сказала Диана, надеясь, что ее слова станут живительным нектаром для покалеченной души Никки. Но та в ответ глумливо оскалилась, тяжелое раздумье черной тенью легло на ее лицо. Диана заволновалась: – Что такое?

Не понимала Диана, что вопрос Никки был с подвохом, что она желала услышать громкое: «Ты что?! Ты ведь не убивала его! Я не верю!» А тут не возникло даже искорки удивления… Вот она, та самая помеха! Диана покорилась предубежденности и неверию толпы к Никки. Она жалела Никки не как мученицу, а как «заблудшую овцу».

– Еще раз явишься ко мне – я тебя урою. Клянусь, Диана, меня тут многому научили, костей не соберешь! – заявила Никки, вкладывая в каждое слово полынную горечь разочарования, разъедавшую ее сердце.

– Никки… – с недоумением вскинула на нее глаза Диана, не веря своим ушам. – Да что стряслось?!

– Прощай, подруга. Вот теперь навечно!