Макс пыталась проникнуть в коттедж через окно.
– Дай угадаю: ты не преступник? – сказал Грей.
Она вздрогнула от его голоса и поспешила натянуть лавандовый халат на белую майку – он отвел глаза.
– Я просто…
– Убегаешь?
Удивительно, стоило ему увидеть ее, и боль от слов Виттории заглохла. Он по-прежнему чувствовал все то, что пытался осмыслить и понять с тех пор, как держал в руках тело Джованни, словно пуля пронзила и его самого, вырвав задвижку, сдерживавшую приливы ярости, ненависти и стыда. Но одного взгляда на Макселлу Конрад, осознания того, что она здесь, в этом мире, оказалось достаточно, чтобы унять эти чувства и дать ему возможность дышать.
– Мне нужно увидеть Либби. – Она не смотрела ему в глаза. – Не хотела тебя беспокоить. И я не пытаюсь как-то тебя обойти или что-то в этом роде. Просто подумала, что ты не хочешь со мной разговаривать.
– Почему ты так подумала?
– Потому что ты не разговаривал со мной с тех пор…
– …как узнал, что я сын Джованни, а моя единокровная сестра замышляла убийство всей семьи?
Макс уставилась на него, и рука, которой она уперлась в угол окна, безвольно упала.
– Грейсон, я…
– Только не говори, что тебе жаль. – Он повторил слова, которые она сказала ему в отеле в Перте. – Терпеть этого не могу.
Она сложила руки на груди.
– Я и не собиралась. Хотела спросить, кого ты ударил. – Она посмотрела на его кулак.
Он поднес кулак к свету. Содранная с костяшек кожа, крохотные пятнышки крови – память о Венеции.
– Пойдем, – мягко сказала она. – Обработаю руку и уйду.
Он не нашелся, что возразить. Та фантомная пуля лишила его и этого. Он не мог рассказать ей обо всем, что обдумывал в последние несколько дней. Она притягивала его тем светом, который, казалось, окружал ее подобно предзакатной кромке почти опустившегося за горизонт солнца. Ничего другого, кроме как покорно последовать за ней, ему не оставалось – он был потерпевшим крушение кораблем, изрешеченным пробоинами, вода заливала рваную палубу, и огонек маяка мерцал слишком далеко. Доплыть – ни малейшего шанса. Но прежде чем он пойдет ко дну, почему бы и не полюбоваться светом.
Он позволил ей подвести себя к входной двери, позволил взять ключ из его искалеченной руки и вставить в проржавевший замок. Женщина, от которой он пытался избавиться, теперь вела его к его же дивану и рылась в кладовке в поисках аптечки.
Уловив вернувшийся аромат яблок и корицы, он закрыл лицо ладонью здоровой руки, чтобы она не видела разгорающихся в нем чувств, и стал размышлять о том, что могло бы быть между ними, если бы он все не испортил. Она протирала антисептиком костяшки пальцев, и он стиснул зубы, принимая боль как желанный отвлекающий фактор.
– Ты разговаривал с Витторией? – спросила она.
– Как ты узнала?
– От тебя пахнет сигаретным дымом, а Нелла написала, что слышала, как ты выбежал из отцовского кабинета.
– Не говори так. – Он отдернул руку.
– Что? – Она вернула его руку на место.
– Джованни. Он не мой отец. Возможно, в моих жилах течет его кровь, и по завещанию я унаследую пятую часть его кровавых денег, когда Виттория умрет. Но мне не нужны эти деньги, я не хочу быть ему чем-либо обязанным…
Скрыть это было уже невозможно. Она зажала его руку в тиски, и чем он мог защититься от нее? Настоящий отец, человек, вырастивший его в этом коттедже и давший ему фамилию, всегда говорил, что слезы – признак слабости.
– Ты ничем ему не обязан. Фамилия – это всего лишь буквы, и ты сам решаешь, кому обязан.
– Все, что я знал о своем отце, о маме, – все это было ложью.
– Неправда. – Она заботливо очистила рану. – Не все было ложью.
Он не ответил.
– Нелла и все остальные всегда считали тебя своим, даже когда не знали, кто ты на самом деле, – сказала Макс, аккуратно наматывая белую марлю на костяшки пальцев. – Только ты сам проводил границу между ними и собой. Я – человек посторонний и вижу то, что есть. Джованни обращался с тобой совсем не так, как с Джеттом, потому что ожидал от тебя большего, потому что ты – член семьи. Ты думаешь, что ты один, а я думаю, что тебе это нравится – думать о себе как о чужаке, как о человеке, у которого никого нет. Наверно, так тебе легче отталкивать людей, потому что ты боишься новой боли.
Что ты знаешь о сердце, Грейсон Хоук?
В ее словах чувствовалась боль от его лжи о парне на балконе, от всей той лжи, которую он говорил ей, чтобы уберечь ее от себя. Чтобы держать ее на расстоянии. Чтобы погасить ее свет на своем горизонте.
– Ну вот, теперь я уже не могу выполнять свою работу, как раньше. – Он моргнул сквозь слезы. – Разве можно доверять тому, кто не смог их защитить.
– Грейсон, – строго сказала она, взяв его за плечи. – Ты всех защитил. Они все живы. Это Фрэнки совершенно сознательно спланировала убийство всей семьи, включая тебя. Она установила бомбу. Она подала Либби идею подставить Скиннера, отвлечь внимание на него с помощью бывшей сокамерницы и использовать его, если бомба не сработает. Джованни этого не предвидел, и я этого не предвидела. А если не предвидел и ты, то не предвидел бы и никто на свете. Они понимают это, Грей. И они не умерли, потому что даже Рафаэль понимал, что на правой стороне ты, а не Фрэнки.
– Нас всех спасла ты. – Впервые после гала-шоу он посмотрел ей в глаза, и внутри него загорелся огонек. – Ты спасла меня. Никто никогда не пытался меня спасти.
– Ты тоже меня спас. Ты доверился мне, – вздохнула она. – Ты выбрал меня.
– Я всегда буду выбирать тебя, – сказал он. – Теперь я это знаю.
Она отстранилась и опустила глаза.
– Нет.
– Что «нет»?
– Не говори ерунды.
– Но это правда.
– Какая же это правда, если ты солгал мне? Ты в самом деле думаешь, что после всего, что у нас было, после всего, что я рассказала тебе о той ночи, когда стреляла в Эвана, я тебя не понимаю? Я знаю, тебе сейчас больно, и я эгоистка, потому что перевожу все на себя и говорю об этом сейчас. Но так нужно. Если ты считаешь, что я поверю, будто ты намеренно убил невинного парня, чтобы защитить репутацию Барбарани, то это больше говорит не о том, что ты думаешь обо мне, а о том, каким ты сам себя видишь.
– Мне очень жаль. – Он посмотрел на свою идеально перевязанную руку. Как он теперь посмотрит на нее? Как она все узнала? И как давно она это знает? – Я могу лишь сказать: «Мне очень жаль».
– Не говори так. – Она нахмурилась. – Терпеть этого не могу. Скажи что-нибудь другое.
– То, что ты просила не говорить?
Она вскинула бровь.
– Макс.
Она сглотнула.
Он встал, но она не отступила. Он взял ее лицо в свои ладони, чувствуя, как запульсировала жилка у нее на горле.
– Я всегда буду выбирать тебя.