Виттория заметила Грея раньше, чем он успел отступить в темный коридор.
После гала-шоу прошло два дня, и он только что ушел из телевизионной комнаты на четвертом этаже. Нелла, Том и Лука остались там; устроившись в обнимку на диване, братья и сестра смотрели повтор «Друзей». Грей рассчитывал, что в одиннадцать вечера возле кабинета Джованни никого уже не будет, и теперь чувствовал себя одиноким призраком, блуждающим по особняку, полному живых людей.
– Все-таки не поверил ей, а Грейсон? – Голос Виттории просочился из-за неплотно закрытой двери, как и дым сигареты, которую она курила каждый раз, когда ей хотелось шоколада. По крайней мере, так она ему говорила. Скорее всего, это тоже была ложь, как и многое другое. Вдова сидела в нише для чтения у окна, и ее хрупкий силуэт вырисовывался на фоне стекла – одно колено подтянуто повыше, и на нем бокал сангве.
– Как вы поняли, что это я?
– Никто больше не смел приблизиться к этому месту, пока он был жив. Да и после смерти ничего не изменится.
– Извините, я не хотел…
– Входи, раз уж так неймется.
Ослушаться приказа, замаскированного под приглашение, Грей не решился. Дверь открылась со скрипом, но Виттория не шелохнулась. В облаке окутавшего ее сигаретного дыма она казалась бесплотной.
– У меня и в мыслях не было…
– А зачем же тогда пришел? Думаю, хочешь доказать Франческе, что она ошибается, и порыться в завещании Джованни, убедиться, что он не указал тебя в числе своих наследников.
– Виттория, я…
– Возьми! – Она помахала документом, не отрывая взгляда от окна, за которым лежала прохладная, тихая ночь, как будто сама погода погрузилась в траур.
Дрожащими пальцами – они дрожали каждый раз, когда он делал что-то, что говорили ему Барбарани, – он взял документ. Согласно последней воле Джованни, выраженной в завещании, все состояние династии передавалось его жене, Виттории Антонелле Барбарани, и детям: Томазо Барбарани, Антонелле Барбарани, Луке Барбарани, Франческе Барбарани.
И Грейсону Хоуку.
Он еще раз прошелся глазами по своему имени, словно пытаясь отмахнуться от него, – ошибка, капелька пролитого чая, запятнавшая страницу. И вытер слезы, пока они не испачкали бумагу.
Виттория негромко рассмеялась и затянулась сигаретой.
– Я говорила ему не делать этого, но он все равно сделал. Самодовольный хрыч.
– Виттория, мне не нужны ваши деньги – вы должны знать, я понятия не имел…
– Ох, я знаю. – Она повернулась и нацелила на него ясные, пронзительные глаза. – Я в этом убедилась.
Пол ушел из-под ног, и Грейсон, чтобы не упасть, ухватился за спинку кожаного кресла Джованни.
– О моем покойном муже говорят разное, – продолжала Виттория, – но единственное, что по-настоящему понимал и чем дорожил Джованни, – это честь. Он был человеком чести, Грейсон, ты ведь знаешь это, не так ли?
Грей сглотнул.
– Он был честным в бизнесе, честным в том, как вредил Ла Маркас, честным в том, как трахал няню своих детей, пока ее муж спал в их коттедже. Настолько честным, что, когда няня забеременела, он признался – признался во всем. Но не извинился – Джованни Барбарани никогда в жизни ни за что не извинялся. Нет, нет, он считал, что имеет право на твою мать, потому что она жила в его доме, потому что она воспитывала его детей и ее материнский инстинкт был сильнее моего. Он имел на нее право и, следовательно, – она снова рассмеялась – право на ее сына. – Она окунула сигарету в бокал, и они оба смотрели, как она гаснет в темном облаке вина и табака. – Он хотел вырастить тебя как своего собственного, ты знал об этом? Хотел, чтобы ты жил в этом особняке и играл с моими детьми, как будто вы все равны. Когда он сказал мне, что так будет, я ответила, что если он приведет в мой дом грязное отродье шлюхи, я задушу тебя во сне.
Грей не стал спрашивать, блефовала ли Виттория, – он знал ответ.
– Итак, мы договорились, что эта шлюха, твоя мать, будет растить тебя в наших владениях, но ты никогда не станешь моим ребенком. Ты никогда не станешь таким же, как они, и никогда не узнаешь о своем истинном происхождении. Понял ли твой отчим правду, остается загадкой, но, зная, как он воспитывал тебя в убеждении, что все коварные и красивые женщины, как твоя мать, однажды разобьют твое сердце, скорее всего, догадывался.
– Так это вы… – В горле у Грея пересохло и запершило. Каждое слово ощущалось как вырванная заноза. – Вы заставили ее уйти.
Виттория подтянула ноги – у нее это получилось почти по-детски, – и лунный свет разгладил на ее лице неразглаженные ботоксом морщины.
– Женщины понимают друг друга так, как никогда не понять мужчинам. Я сказала ей, что не смогу гарантировать безопасность ее сына, если когда-нибудь заподозрю, что она и Джованни снова крутят шашни у меня за спиной. Я дала ей столько денег, что грабитель банка упал бы на колени. Я сказала ей, что если она уйдет и никогда не вернется, то ты будешь жить. Я не дала воли своему гневу.
– А мой отец? Он ничего об этом не знал?
Виттория вздохнула.
– Сомневаюсь. Он знал только, что твоя мать хотела большего, чем он мог ей дать. Она ушла глубокой ночью, пока ты спал, ушла с моими деньгами и моим обещанием. Твой отец видел в ней только худшее. Люди видят только то, что хотят видеть. Как у тебя с Джованни – ты видел в нем тирана, который дал тебе второй шанс, потому что не мог рисковать тем, что ты передашь семейные секреты Барбарани тому, кто больше заплатит. Но он сделал все, чтобы удержать тебя, Грейсон, чтобы его сын стал частью его династии. Он все еще верил, что я сдержу свое слово и убью тебя, если он расскажет тебе правду. Он был так жесток с тобой, потому что ты был его сыном. Посмотри, как он обращался с собственными сыновьями. – Она снова рассмеялась. – Честно говоря, если бы я ставила на то, кто из детей Джованни первым сорвется и убьет отца, я бы поставила на Томазо или Луку, а не на Франческу.
Невероятно, она еще шутит.
– Джованни не относился ко мне как к сыну. – Грей с такой силой вцепился в спинку кресла, что почти услышал, как трещит итальянская кожа. – Он ни к кому из нас не относился как к сыну. Но его сердце точно больше вашего.
– Что ты знаешь о сердце, Грейсон Хоук? – ухмыльнулась Виттория.
Образ Макс – с поднятым пистолетом и горящими глазами – мелькнул между ними, как призрачная голограмма.
Мне очень жаль. Но я люблю его.
– Я пыталась сказать об этом мисс Конрад – на тот случай, если это имело отношение к тому, почему у моих детей вдруг появились мишени на спине. Дала ей все, что нужно, чтобы разобраться, но она была слишком захвачена своими чувствами и не смогла разглядеть в тебе твоего отца. Но он в тебе, Грейсон. Все его тени – в тебе.
– Вы заставили Макс скрыть от меня содержание записки, потому что знали, что я узнаю почерк Фрэнки, или потому что думали, что я как-то причастен к убийству?
Виттория сморщила нос, словно собиралась закричать или рассмеяться.
Но он не стал дожидаться ответа. В тот момент он ненавидел Витторию, но в эту ненависть вклинился кусочек стекла, вырвать который он не мог. Кусочек понимания и печали. И когда он поднял стеклянный кубок Джованни, награду, полученную несколько лет назад за «Барбарани Сангве», и швырнул его в стену кабинета, это было не из-за Виттории. Другое дело кулак, которым он врезал в висящую на стене фотографию Венеции. Кричащая боль в руке ощущалась как первый глоток свежего воздуха.
Захлопнув за собой дверь, отгородив себя от ликующего пьяного смеха – она смеялась над его яростью, – Грей ощутил вибрацию телефона в кармане.
Он ответил.
– Не сейчас.
Он дал бы отбой, если бы не услышал панику в голосе Джетта.
– Макс ушла.
– Что значит ушла? Полицейские сказали, чтобы она оставалась с тобой в пристройке до слушания. Доктор сказал…
– Знаю. Господи, как ты думаешь, почему я звоню? Она ушла несколько минут назад. Ее сумка в багажнике Бесси, а днем я видел, как она искала дорогу к тюрьме, где сейчас Либби Джонстон.
– Почему ты ничего мне не сказал?
– А ты как думаешь?
– Где она сейчас? Где ключ от Бесси?
– Ты не вернул его после поездки в Перт. Думаю, он в твоем коттедже.