Так, как раньше, быть уже не могло.
Грей был, наверное, одним из немногих, кто мог понять, почему Макс сделала то, что сделала на суде ради Джеки. Он провел большим пальцем по шраму на ее подбородке. Кожа на подушечке пальца была гладкая, но даже это легкое прикосновение вызвало у нее шок, словно он потер подбородок наждачкой. Из-за связанных со шрамом воспоминаний Макс не обращала на него никакого внимания, старалась не замечать, когда смотрелась в зеркало, но сейчас она чувствовала только его.
Ей хотелось вскрыть мозг Грея, как яйцо, чтобы желток всего, что он чувствует и думает, растекся по ней, покрыв ее полностью. Ей отчаянно хотелось понять, верит ли он ей и так ли он верен Барбарани, как она – Джеки. В конце концов, не этого ли мы все хотим? Знать, что есть на свете по крайней мере еще один человек, который чувствует и думает так же, как мы.
Она бы сделала то, что сделала, снова, в миллионный раз, но тем не менее Грей задел ее за живое.
Она… сама явно не хотела делать то же самое ради тебя.
Нет, не хотела. Но Макс верила в то, что сказала ему о любви. Она бы и идя на эшафот кричала то же самое. Возможно, именно поэтому она и останется одна, и она об этом знала еще с той ночи, когда лежала на дороге и кровь отца застывала между пальцами.
Грей так ничего и не сказал после того, как она рассказала ему сначала о Джеки, потом о том, что Либби кричала в телевизор, и наконец, о том, что Александра рассказала ей о двух посетителях Либби. По какой-то детской наивности она думала, что, может быть, они вместе устроят мозговой штурм, как показывают в британских сериалах: соорудят на стене доску доказательств с использованием канцелярских принадлежностей, будут пить несвежий кофе из огромных чашек и есть холодную тайскую еду.
Но он ничего не сказал. А теперь даже не смотрел на нее.
Учащенное дыхание затуманивало стеклянные двери, мешало видеть город, и ей казалось, что она застряла в крошечной, влажной стеклянной коробке.
В машине.
Она рассказала ему. Да что же с ней не так? В ответ на мольбу о свободе двери, громыхнув, распахнулись, и комната вытолкнула ее навстречу холодному, безжалостному ветру. Она оперлась о перила балкона, наклонилась, позволив волосам упасть. Вот бы испытать это волнительное ощущение полета, почувствовать…
Что-то рвануло ее от перил.
Она вцепилась в них.
– Отпусти меня!
Он сжал ее еще крепче, притянул обратно к дверям и прижал к стеклу.
– Какого черта, Грейсон!
– Ты собиралась прыгнуть. – С ним было что-то не то – с голосом, с дыханием, с налитыми кровью глазами. Он смотрел на нее, как тогда, в подвале, – словно был где-то еще.
– Я не собиралась прыгать, ты… Что ты делаешь? – Она снова попыталась вырваться, но остановилась. В его широко открытых глазах плескался ужас. Еще пять минут назад она многое бы отдала за этот безумный взгляд. Но она хотела не этого. Понимал ли он, что все еще прижимает ее к дверям, что его бедро упирается ей в живот, а бицепс прижат к подбородку? Она ощущала каждый его вдох – он был океанской волной, выталкивающей ее в море, и она не могла выплыть против этой волны. Да и хотела ли?
– Грейсон? Я не собиралась прыгать. Извини, я не хотела…
– Ты… Я слишком поздно заметил. Не успел…
– Ты о чем? Эй! Я здесь. – Макс потрепала его по щеке и почувствовала, как в ней проскочили те же искры, что и тогда, когда он погладил ее шрам. – Грейсон, эй… эй! Посмотри на меня! – Она взяла его лицо в ладони – лед и пламя. Плутон и Венера. Удивительно, но он не сопротивлялся и не вырывался, а вот глаза словно затянула дымка каких-то воспоминаний.
Не успел.
Это было хуже, чем в подвале. Он напоминал ей неприрученного орла. Макс даже испугалась, что он взлетит, и она больше никогда его не увидит.
– Смотри. – Все еще держа его лицо в своих ладонях, она заставила его встретиться с ней взглядом. – Послушай, я здесь. Я не упала. Я здесь.
Дыхание не замедлилось, но туман в глазах начал рассеиваться. Он моргнул.
– Вот, потрогай. – Она взяла его левую руку и, не обращая внимания на загудевшие внутри нее электрические цепи, провела ладонью по лицу, подбородку, шее…
Грей вздрогнул – должно быть, это означало, что он остывает. Прием сработал.
– Я здесь, – прошептала Макс, отпуская его руку и прижимаясь к его груди.
Он медленно прошелся ладонями по ее лопаткам, спине, словно пересчитывая каждый позвонок. И отстранился.
Черт. Не останавливайся. Задержи время. Забудь, кто я. Забудь, кто ты. Забудь, как мы познакомились и что нам еще предстоит сделать. Просто представь, что мы два человека в холодной зимней ночи. Два человека, признания которых уже не забрать назад.
Но об этом она просить его не могла.
Он медленно выдохнул.
– Знать не хочу, о чем ты сейчас думаешь.
– Я думаю… – Не хочу, чтобы ты меня отпускал. Ее так давно никто не обнимал. Если бы только это был не мужчина, который ее ненавидит.
– Ты этого не заслужила, – тихо сказал Грей.
Что он имел в виду? Историю с Джеки и Эваном? Или то, что сделали сейчас его руки? Если последнее, то он прав – она действительно этого не заслужила. А вот кто-нибудь вроде Антонеллы Барбарани…
– Почему ты подумал, что я прыгну? Почему ты так держал меня в подвале? Знаю, ты не думаешь, что это посттравматический синдром, но тут явно что-то…
– Я убил человека. – Он отпустил ее, но остался рядом, и ее тянуло к нему как магнитом. Она была неправа, и Александра была неправа – тюрьма довела ее до края. Она посмотрела ему в глаза – все в порядке, ты можешь рассказать мне.
– Это случилось на той самой вечеринке, где Лука ударил Фореста. Один прыгнул с балкона. Я поймал его… – Взгляд Грея ушел в угол балкона.
– Тогда как же ты мог его убить?
– Не смог удержать… – Лицо дернулось от воспоминания, как будто оно пыталось пробиться наружу и поглотить его целиком.
– Ты его выронил. Это не убийство, Грей.
Не то, что едва не сделала я.
– Я держал его. – Он вытянул руку и сжал кулак так, что напряглись сухожилия в предплечье. – А потом… – Он разжал кулак и опустил руку. – Жизнь и смерть. Все в моих руках.
Макс чувствовала, что в этом воспоминании есть что-то еще, что-то большее, но ей было все равно. Бешеный зверь перестал наконец метаться и улегся у ее ног, опустив голову.
Она провела пальцами по опущенной руке, прослеживая вздувшиеся канаты вен – маленькие дороги, ведущие туда, куда ей лучше не заглядывать.
Он снова вздрогнул, прижавшись к ней, – неужели она его пугала? – но не отстранился. Напротив, приблизился еще, пока ее пальцы выводили узоры на его коже – сначала случайные, потом все более осмысленные. Она говорила с ним без слов, этими прикосновениями, уводя от воспоминаний, от вины и боли, которые и сама знала слишком хорошо. Они испили из одной отравленной чаши.
Она хотела вытянуть эту боль из его костей. Взять часть ее на себя – хотя бы так о нем позаботиться. После смерти родителей ей волей-неволей пришлось брать все на себя, все контролировать. Иногда не получалось, иногда она ошибалась, но чаще, как сейчас, точно знала, что именно нужно делать. А был ли у него кто-то, кто заботился о нем?
– Ты говоришь, что не знаешь, сознательно ли сделала тот последний выстрел, – прошептал он ей в плечо. Под дорогим одеколоном с нотками вишни и виски она уловила запах, заставивший ее зажмуриться. Это был запах предвкушения, запах того мгновения, когда ты уже держишь в руках сверток с рождественским подарком, когда уже нащупываешь очертания того, о чем мечтал, и знаешь, что оно там, под блестящей оберткой. У Грейсона был именно этот запах – развернутого подарочного свертка, раскрытой на середине новой книги. Под итальянским парфюмом скрывалось что-то настоящее.
– Да, – выдохнула она, боясь пошевелиться.
– Думаешь, когда-нибудь узнаешь? Сможешь жить, не зная наверняка?
– Не знаю, – ответила она. – А что?
Он резко оторвался от ее плеча, и это движение словно выбросило Макс из лодки – опрокинуло в воду, оставив без средств спасения утопающих. Туман в его карих глазах, цвета лесной подстилки после дождя, рассеялся, и теперь в них полыхало темное, разорванное молниями небо.
– Вот и я не знаю – выпустил ли его сам или он просто не удержался.
Его взгляд искал на ее лице ужас. Стыд, страх или что-то еще, что он ожидал увидеть. Она ответила ему таким же горящим взглядом, словно бросая вызов, призывая признаться, что даже после всего, что она рассказала, он все еще сомневается в ней.
Не найдя ничего подобного, он признался в другом. Но на этот раз не словами.