Повернувшись к аптекарше, он не стал смотреть ей в глаза. Лишь окинул взглядом, увидев, что она изрядно напугана. Этого достаточно. Он поднес светильник к факелу. Намотанная просмоленная холстина занялась моментально.

Поставив закрытый короб с ножами и кувшинчиками на стол, он повернулся к Нине. Он уже знал, что она примется говорить. То же самое, что и все остальные грешницы. Все они умоляли отпустить их, клялись, что уйдут в монастырь, что не станут губить ребенка. Он все это слышал уже не раз. Тем больше было его удивление, когда Нина сделала несколько шагов вперед и тихим, как будто даже ласковым голосом произнесла:

— Кто же сотворил с тобой такое? Кто тебя в зверя обратил, до крови голодного?

Он замер. Так с ним, должно быть, разговаривала бы его матушка. Ферапонт ее не знал. В тот монастырь в горах Каппадокии он попал в младенчестве и помнил лишь строгих монахов, молитвы, тяжелую работу. Отец Симеон, что был его наставником и учителем, наказывал за малейшую оплошность. Он был уверен, что лишь в страданиях укрепляется дух. И частенько напоминал подопечному, что надлежит отмаливать не только свои грехи, но и грехи матери — продажной женщины, которая подбросила его в монастырь.

Однажды подросший Ферапонт в сердцах бросил, что если бы мать любила его, то никогда не отдала бы его в эту обитель, где над ним измываются. В тот день наставник избил его до полусмерти. Пожалев мальчика, выхаживающий его после жестоких побоев монах-травник попросил разрешения у настоятеля взять Ферапонта себе в ученики. С этого и началось его обучение искусству врачевания.

Травник Харитон[75] был не слишком благосклонен к мальчику, но не бил. За провинности только лишал и без того скудной трапезы. А за особо серьезные проступки лишал и сна. Тогда день и ночь сливались для Ферапонта в одно серое пятно, сознание путалось, он засыпал во время богослужения, разбивал горшки с отварами, вызывая новые наказания.

Однажды ему приснился сон, что с небес спустился ангел и, дотронувшись до его лба, поведал, что Господь избрал его для спасения грешных душ. Рассказав о том Харитону, мальчик ожидал, что его судьба изменится, ведь он теперь избран. Но травник дал ему небрежный подзатыльник и велел поспешать с отваром для настоятеля. И посоветовал не болтать глупости, ибо если бы Господь избрал Ферапонта, то сообщил бы об этом прежде всего настоятелю. А такие сны, как у него, видит едва ли не каждый, посвятивший себя постам и молитвам.

Монастырь был невелик, настоятель — строг, пожаловаться мальчику было некому. Ферапонт веровал всей душой, истово молился и мечтал, что когда-нибудь уйдет из этого монастыря и будет спасать души. А в дни наказаний мечтал, что однажды все эти якобы благочестивые монахи будут гореть в аду за те мучения, что доставляют ему. Эти его мечты исполнились раньше, чем он ожидал, хотя и неожиданным образом.

Прошло еще немало мучительных лет. Ферапонт вырос, заматерел, а травник все больше дряхлел, доверяя молодому помощнику приготовление снадобий. Лишь не разрешал работать с ядовитыми травами, пряча их в сундуке под своей лавкой. Порой парень ловил на себе настороженный взгляд учителя, но ни наказаний, ни нравоучений больше не было.

Накануне Троицы на монастырь напали сарацины. Сожгли немногие лачуги, вырезали старых монахов, а троих помоложе взяли с собой, чтобы продать. Вот тут пригодилось Ферапонту знание арабского языка. Ведь некоторые из свитков о травах и лекарских приемах в монастыре были написаны на языке народов восточных стран. И травник научил парня читать не только на греческом или латыни, но и на арабском. Ферапонт сумел объяснить похитителям, что он способен врачевать, он надеялся, что его не отправят на самые грязные или тяжелые работы.

Вышло именно так. Он попал в рабы к одному мудрецу, что учил врачеванию. К известному лекарю съезжались ученики с разных городов. Первые несколько лет он лишь собирал и сушил травы, отмывал покрытые кровью столы и пол, таскал воду и дрова. Позже мудрец разрешил ему присутствовать на уроках, чтобы на нем показывать методы лечения. А потом разрешил носить за ним короб и инструменты для врачевания. Ферапонт молчал, смотрел, слушал, терпел, если учитель открывал ему кровь, показывал на нем, как вправлять вывихи, как перевязывать раны.

Мудрец учил тому, чего не было даже в книгах. Они с учениками разрезали животных, чтобы понять как устроено тело внутри. Разрезали и умерших людей, что было запрещено законом. Раба никто не учил, но он помогал, поднося инструменты, сливая кровь, подготавливая все к уроку и отмывая после. Он же вывозил и хоронил трупы. Над людьми он привычно читал поминальную молитву. Ему позволили сохранить свою веру.

Он видел, как удаляют камни из мочевого пузыря, как незрячим возвращают зрение, удаляя помутневший хрусталик, видел, как разрезают нутро, спасая людей от неминуемой, казалось, смерти. Учитель показывал, как удалить нежеланное дитя из матери, оставив при этом ее живой. С просьбой о такой операции к нему под покровом ночи приходили продажные девицы. Выживали не все, порой истекая кровью до рассвета. Это запрещалось в любой религии, поэтому только особо доверенные ученики допускались до подобного обучения.

Ферапонта не допускали ни до лечения, ни до операций. Тогда он стал время от времени прятать трупы, на которых уже потренировались ученики, в подвале. Дождавшись ночи, он спускался туда, доставал тонкие остро наточенные хирургические ножи учителя и резал податливую плоть, тренируя руку, вспоминая все, увиденное на уроке. Порой он занимался этим почти до рассвета, доводя себя до изнурения. Тогда он откладывал ножи, торопливо прятал изрезанное тело, чтобы вывезти его после с другими трупами.

Однажды ему довелось увидеть, как из умирающей матери вырезают дитя. Орущего младенца сунули Ферапонту, велев отнести кормилице. Крохотная девочка замолчала, стоило Ферапонту прижать к себе теплое мягкое тельце. Что-то взорвалось в душе его в этот момент, показалось, будто ангел снова коснулся его. Ошеломленный, Ферапонт обмакнул палец в каплю пролитого ароматного масла на столе и, бормоча под нос молитвы, окрестил младенца Феодорой. Поливая ее водой, продолжил обряд крещения, как умел. Эта девочка казалась ему тем самым божественным знаком, которого он так ждал. Он будет спасать души детей, чьи матери не справились с великим даром Божьим. Он будет учиться еще более старательно, возможно, учитель заметит это старание и позволит тоже врачевать, спасать невинных младенцев из чрева нерадивых матерей.

Но однажды ночью учитель спустился в подвал. Не то другие слуги заметили и донесли, не то он сам заметил что-то странное в поведении этого молчаливого раба. Ферапонт был так увлечен освоением техники разрезания и перевязывания сосудов, что ничего не заметил. И лишь когда он принялся с исступлением кромсать мертвую плоть, ожидая той судороги, что туманит мозг и расслабляет тело, услышал негромкий вскрик у двери.

Повернувшись, он увидел учителя, с отвращением глядящего на своего раба. Такое же отвращения было на лице у наставника в монастыре, когда тот застал его за истреблением крысы, воровавшей в келье сухие корки. И у Харитона, когда он увидел, что Ферапонт на задворках мучил пойманного в силок зайца.

Положив ножи, Ферапонт опустился на колени и принялся молиться. Учитель, проклиная и грозя самыми страшными наказаниями, спустился по ступеням. Под грубым столом, на котором лежало мертвое тело, стоял плетеный короб с травами и смесями, которые использовались для заживления. Крышка его была сдвинута. В первом же ряду Ферапонт увидел горшочек с порошком. Тряпицы на горшочке не было, видать, мудрец позабыл его замотать после использования. Учитель никому не доверял рецепт этой смеси, всегда готовил ее сам. Перед операцией он заставлял больного вдохнуть щепотку этого остро пахнущего порошка, чтобы усыпить. Склонившись, якобы моля его простить, Ферапонт сумел незаметно взять щедрую щепоть порошка. А когда разгневанный мудрец схватил его за шкирку и решил набрать побольше воздуха для следующего потока ругани, Ферапонт сдул с ладони смесь в лицо учителя. Покачнувшись и вытаращив от удивления глаза, мудрец завалился назад, стукнувшись об пол головой.

Наутро на дворе стоял шум. Сначала слуги не могли отыскать хозяина. Он вышел из подвала, запретив кому-либо входить туда без его разрешения. Пожаловался на сильную усталость и отказался проводить сегодня обучение.

Позже выяснилось, что куда-то подевался христианский раб по имени Ферапонт. Ходили слухи, что в подвале нашли истерзанное тело. Но понять, был это раб или кто-то другой, было невозможно. Лицо было изрезано, глаза выколоты. Но раб на то и раб, что хозяин может делать с ним все, что ему вздумается. Тело спешно похоронили, раба забыли. А врачевание и уроки учитель возобновил не скоро, так как его короб со снадобьями кто-то украл. Слуги догадались, что хозяин наказал раба за то, что он не уследил за корзинкой. На том пересуды и прекратились.

Ферапонт шел без устали почти сутки. Страх и вера придавали ему силы. Шел от села к селу. Где-то ему давали кров и еду, где-то прогоняли. Добравшись до Антиохии, он назвался другим именем и объявил себя лекарем. Когда его спросили, у кого он учился, он назвал имя другого врачевателя, что был недругом учителя. Ему разрешили лечить бедняков, дав каморку при христианской церкви. Плату он брал малую, лечил старательно. Ему удалось спасти немало жизней. Среди них были и младенцы, которых он спас, вырезав вовремя из чрева матерей. Все испортила одна повитуха. Крупная, молодая, горластая. Лишь только он достал свои ножи, она кинулась к нему, не давая подойти к роженице. Кричала, что нечего здоровых женщин, как скот, резать. Что эта сама родит, да не одного, а таких, как этот паршивый лекарь, надо гнать из города. Он уже понял, чем все закончится. А потому, выйдя из дома, откуда еще доносились крики повитухи и стоны роженицы, он пошел к городским воротам, не оглядываясь. Короб со снадобьями он всегда носил с собой, инструменты тоже были при нем. В каждом следующем городе он был осторожнее. И в каждом следующем городе он менял имя.

Прошло немало лет, прежде чем он добрался до родной Каппадокии. В Тиане, небольшом, но процветающем городе, Ферапонт задержался надолго. Хороших лекарей здесь не было после недавнего мора. Он снял каморку у одного из старых мастеров, который обслуживал акведук и городские цистерны. Старик вечерами рассказывал ему о Царице городов, где когда-то учился у тамошних мастеров еще при Льве Мудром. Рассказывал о своем дружке Ираклии, с которым вместе были подмастерьями у тамошнего мастера. Но его послали в фему, а Ираклий остался в Константинополе. Говорят, стал теперь сам главным мастером. Рассказал старец и про подземные переходы под городом, в которых они однажды мальчишками заблудились и едва не погибли. Теперь Ираклий небось все эти переходы знает, как собственную ладонь.

С этим мастером Ферапонт сдружился, горевал, когда старец тихо умер во сне. А по городу ползли странные слухи о новом лекаре. Не дожидаясь изгнания, он под ночным покрывалом выскользнул за городскую стену, мечтая однажды добраться до Царицы городов.

В Константинополе, как и во многих крупных городах, за каждое ремесло отвечала гильдия. Что в нем разглядел седой председатель — непонятно, но в гильдию лекарей его не приняли. Ферапонт даже продемонстрировал свое умение в лечебнице при монастыре, но это, похоже, лишь напугало почтенную комиссию. Он рассказал, что может спасти младенца, если женщина не способна разродиться, вырезав его из чрева. Лекари испуганно переглянулись, пошептались и запретили ему врачевать. Позже он узнал, что такие операции запрещены в городе и делаются лишь по особому разрешению. Спорить было бессмысленно. Он понимал, что когда какой-то бродячий врачеватель умеет больше, чем самые важные и известные лекари в городе, ничего хорошего ждать не приходится.

Он назвался Ерофеем, устроился истопником в небольшую баню. Благодаря старому мастеру из Тианы он знал достаточно об устройстве водоснабжения, о банях и цистернах. В этой бане, подглядывая и подслушивая разговоры женщин через отверстие в трубе, он узнавал все сплетни. По тому, как менялось тело у некоторых, он мог определить, что она в тяжести. А если она до беспамятства сидела в калидариуме, можно было понять, что от бремени ей надо избавиться. Тогда он находил ее сам, обещал помочь, уводил в ночь и спасал дитя. Ведь если мать совершит грех убийства, то этот грех падет и на новорожденного. И похоронит она его, вернее всего, некрещеным. А Ерофей брал этот грех на себя. Спасал душу невинного младенца, разрезая нутро нерадивых матерей.

Лишь Дария попалась ему не по доброй воле. Он думал, что она тогда пришла к аптекарше за изгоняющим дитя снадобьем. Но все оказалось еще интереснее. Пока она тешилась с конюхом, он ждал. Прикидывал, как будет наблюдать за ней, как предложит помочь. Ведь она сама сказала, что понесет теперь. Но услышав, что они договариваются встретиться ранним утром у тетрапилона, он понял, что Господь указывает ему путь. Она сама придет. Надо только задержать Галактиона, повредив что-нибудь его любимому коню.

Когда Дария оказалась в его руках, он подумал, что такую красоту грех бессмысленно губить. Она была еще в беспамятстве после порошка, а он водил пальцами по ее тонким чертам, по струящимся волосам, по высокой груди и шелковой коже живота. Она могла бы родить самого прекрасного младенца на свете. Что-то в его душе звенело туго натянутой тетивой. Он решил, что с ней все будет по-другому. Он сперва дождется, чтобы она родила дитя. И вырастит младенца сам.

Когда девица пришла в себя, он поведал ей о том, что она избрана. Но она принялась кричать, плакала, молила выпустить. Ерофею даже пришлось ударить ее. Оставив ей теплый плащ, еду и святой крест, он ушел. Когда он вернулся на следующий день, в ней что-то поменялось. Она разговаривала с ним спокойно, пыталась расспросить про его лекарские умения, пожаловалась на головную боль. Ерофей достал из короба нужные флаконы, смешал снадобье прямо при ней, объясняя, что добавляет чабрец, матрикарию, каплю настоя белены, дал выпить. Дария задрожала, принимая глиняную плошку из его рук. Сказала, что Нина давала ей другое снадобье, пахло оно иначе. Это его разозлило — сравнивать настоящего лекаря с какой-то аптекаршей. Усмехнувшись, Ерофей сообщил, что аптекарша мертва, так что ее снадобья больше никому не помогут. А увидев, как побледнела девушка, не удержался и мстительно добавил, что конюх Галактион тоже спит вечным сном. Услышав это, девушка рухнула, рыдая, прямо на короб. Он с трудом оттащил ее, пришлось снова ударить. Это плохо, с этого дня он будет терпелив и заботлив. Ему нужно это избранное дитя.

Но он не станет объяснять и рассказывать все это аптекарше. Она сама оказалась ничтожной грешницей, желающей избавиться от нежеланной ноши. Он поможет и ее младенцу обрести царствие небесное. Вздохнув, Ерофей негромко произнес:

— Забирайся на стол, Нина. Я избавлю тебя от греха. Обещаю, тебе не будет больно. — Он поднял на нее взгляд.

У нее подкосились колени, стоило взглянуть в его глаза. Будто в черную пропасть смотрела. Сжав зубы, чтобы унять дрожь, она снова завела разговор. Тихо, с участием попросила:

— Расскажи мне, Ерофей про свою жизнь. Чем тебя обидели? Глядишь, и придумаем что. Не меня ведь надо от боли избавлять, а тебя. От греха не избавлю, то лишь святым отцам под силу. А вот боль уймется, стоит лишь рассказать.

Ее слова заставили его вздрогнуть. Как будто что-то лопнуло внутри, отозвавшись в груди тонким звоном. Он едва не поддался. Слова уже клокотали, булькали почти у самого горла, готовясь излиться. Никто ранее не спрашивал его о том, что болит у него. Никто не интересовался его душой. Он смотрел на эту женщину в одной тонкой тунике, грязную, замерзшую. Рассказать ей то, о чем никто не знает, кроме мертвых грешниц? Он замер. Повисла густая, пропахшая страхом тишина. Он поднял на нее глаза, и из него хлынул сухой, раздирающий горло хохот. Он покачал головой:

— Глупая аптекарша! Кем ты себя возомнила, чтобы я тебе что-то рассказывал? Таких, как ты, надо отдавать зверям на ипподроме. Вы забываете о том, что даровано вам Господом для жизни и истребляете невинную душу ради похоти.

— Ты уже спас немало душ, погубив одиноких потерянных женщин. — Сдерживаясь, Нина продолжала говорить размеренно и тихо. — Отпусти тех, кто еще жив. Отпусти Дарию. Она не в тяжести, ты и сам это знаешь. Где она? Позволь мне хотя бы поговорить с ней. И я сделаю все, что просишь.

— Не в тяжести? Девка из лупанария, которая пришла к аптекарше за изгоняющим зельем? Да еще и блудившая прямо там с конюхом!

— Она не была в тяжести. И приходила ко мне за притиранием для Аристы. Отпусти ее, не бери лишнего греха.

Он покачал головой:

— Зачем тебе она? Для тебя самое время подумать о своей грешной душе. Время молить Господа о прощении. — Он, не глядя на Нину, откинул крышку короба и склонился над ним.

— Скажи мне, где ты прячешь Дарию? И я буду молить Господа о прощении твоей души. — Перекрестившись, Нина сделала шаг к нему.

Ерофей поднял взгляд, усмехнулся:

— Оттуда, где она сейчас, ее мольбы донесутся до небес быстрее твоих.

— Так она еще жива?! — У Нины перехватило дыхание. — Я в твоей власти, только ее прежде отпусти. Не бери лишнего греха на душу.

— Забирайся на стол, — произнеся эти слова, он неожиданно выбросил в сторону руку и схватил аптекаршу за ворот туники. Нина рванулась так, что ткань затрещала, разорвалась от ворота почти до пояса. Ерофей дернул еще раз, перехватил крепкой дланью Нину за горло, прижав к себе спиной, подтащил к столу. Пытаясь вдохнуть, Нина подняла руки, вцепилась в мизинец огромной ладони и изо всех сил дернула вперед и вниз, выворачивая его из сустава. Ерофей взвыл от боли, затряс в воздухе кистью, отпустив Нину. Она бросилась к стене.

Ерофей успел перехватить ее за плечо другой рукой. Крепко прижав к себе его ладонь, она присела, выворачиваясь, выкручивая ему руку. Тело само вспоминало уроки Салиха. Силы у нее не хватило, чтобы причинить ему боль, но вырваться удалось. Он двинулся к ней, покачивая головой:

— Что же ты делаешь, Нина?

Задыхаясь от страха, она пятилась, пока не уткнулась спиной в стену. Ерофей неспешно приближался, прижав к груди правую руку. Видать, сильно она повредила ему палец. «Больно — это хорошо», — мелькнула мысль. То, что ему можно причинить боль, придало ей сил. Она метнулась вдоль стены. Он попытался ухватить ее, но левой рукой не дотянулся.

Двинулся наперерез, но она уже добралась до стола. Теперь замаранная темными пятнами деревянная столешница разделяла их. Ерофей грязно выругался. Потом усмехнулся:

— Побегать решила напоследок. Ну побегай. Отсюда все одно никуда не выберешься.

Огонек коптящего факела выбросил яркий острый язык, в ответ на который в открытом коробе блеснуло железо.

Кинувшись к коробу, Нина сунула туда руку, наткнувшись на железную рукоять ножа. Отчаянно дернула, но лишь весь короб подпрыгнул, разливая пахучие настои из кувшинов по столешнице. Видать, ножи были привязаны к дну. Не выпуская короба из рук, она было попятилась, лихорадочно дергая нож, пытаясь освободить его. Ерофей резко перегнулся через стол, схватившись за короб, рванул его к себе. Пара кувшинчиков вылетели из короба, разбиваясь о стол и разливая темную жидкость по рассохшемуся дереву. Нина не удержалась на ногах, упала назад, выпустив короб из рук.

Не спуская глаз с сидящей на полу дрожащей аптекарши, банщик отвязал и достал широкий длинный нож, провел им по рукаву туники, словно стирая что-то с остро наточенного лезвия. Обошел стол и шагнул к Нине. Сидя, она пыталась отползти назад, перебирая руками и наступая пятками на край туники. Он подошел к ней совсем близко и наклонился, низко держа нож. Видно было, что ему нравится ее страх, он словно пил его, вглядываясь расширенными зрачками в ее лицо.

Слабо касаясь, он провел лезвием по ее шее, спустился к разорванной на груди ткани. Нина всхлипнула, дрожа всем телом, потянулась одной рукой к груди, пытаясь прикрыть наготу, заелозила подтянутыми ногами. Он усмехнулся. Отвел нож, схватил левой рукой за ворот туники, намотав одним движением ткань на кулак. Нина крепко ухватила его за запястье, прошептала:

— Не губи, молю…

Он молча дернул, распрямляясь.

Собрав все силы, Нина оттолкнулась в этот момент ногами и ударила головой его в подбородок. Зубы Ерофея лязгнули, он откинул голову назад. Ошарашенный, взмахнул рукой с ножом. И застыл, видимо, не понимая еще, что произошло. В ямке между его ключицами торчал тонкий длинный лекарский ножик. Острое лезвие едва ли в палец шириной, рассекая кожу и связки, прошло вверх. Кровь полилась сперва тонкой струйкой, потом сильнее, толчками. Ерофей захрипел, выпустил свой нож, стараясь ухватить тот, что торчал из горла. Он завалился назад, не выпуская намотанную на руку тунику, увлекая Нину за собой. Она с криком упала на него, выставив ладонь и лишь сильнее загнав лезвие в шею зверя. Он дернулся и замер.

Нина скатилась с него, часто и тяжело дыша. Отползла как можно дальше. Рыдания душили, но она не дала слезам воли. Бормоча:

— Больно — это хорошо, — она торопливо оторвала нижний край своей туники. Перевязала на своем плече рану, помогая зубами. Рукав туники уже намок от крови. Ерофей все-таки задел ее своим ножом. А в голове сквозь туман проталкивалась единственная мысль: «Дария еще жива. Надо ее отыскать».

В пересохшем горле стоял ком. Нина поднялась, добрела на подкашивающихся ногах до стола, на котором все еще стоял плетеный короб, заглянула в него. Несколько кувшинчиков остались невредимы, видимо, были хорошо закреплены в отделениях короба. Глянув на осколки, Нина сосчитала, что разбилось три. А пустых гнезд в коробе — четыре. Странно.

Среди привязанных к дну ножей болтались веревки от двух отсутствующих: того, что отвязал Ерофей, и второго, тонкого, что остался-таки в руке у Нины, когда короб выдернул у нее из рук душегуб. Этот нож был тонкий, не слишком длинный, Нине удалось держать его спрятанным за спиной.

Перебирая уцелевшие кувшины, она по запаху старалась определить, что за снадобья. Искала что-нибудь знакомое, простое, вроде ромашкового отвара. Надо было утолить жажду, а может, и набраться сил перед поиском Дарии. Фоку бы сюда сейчас с его нюхом. Он бы быстро определил, что можно пить. Воображение тотчас подало ей недовольный голос подмастерья, доносящийся будто издалека. Встряхнув головой, она до боли сжала короб ладонями. Не время сейчас рассудок-то терять. Однако вслед за голосом Фоки донеслось ворчание Галактиона. Нина замерла, прислушиваясь, повернулась к лазу, откуда спустился в подвал убийца. И, боясь поверить, слабо выкрикнула имя подмастерья. Голос ее подвел. Звук был больше похож на скрип несмазанной двери. Она сглотнула, набрала побольше воздуха и закричала.