Как же все-таки красиво заходит солнце на море… Когда диск небесного светила (багровый, словно раскаленный в кузнице прут!) приближается к воде – все ниже и ниже, пока не коснется уже морской глади… А потом в считанные мгновения скрывается в бескрайнем водном просторе – только успей поймать момент! Особо впечатлительные, верно, могут испугаться – а вдруг море так и отпустит солнце следующим утром?

Но нет. Новый рассвет вновь окрасится царственным багрянцем – освещая небесный свод и бескрайний морской простор первыми лучами пробудившегося светила…

Однако же, как не любил бы Семен морских закатов, сегодня заходящее за спиной его солнце изрядно пугало. И оборачиваясь назад, он напряженно считал удары сердца прежде, чем небесное светило наконец-то скроется из виду! Очень уж боялся Орлов, что на фоне багрового диска, прячущегося в море, турки различат приземистые силуэты казачьих стругов – пусть даже столь невысоких бортами.

И вот тогда жди беды…

Но – Господь миловал. Та часть казачьей флотилии, что зашла в тыл туркам со стороны небесного светила, до самого заката держалась на почтительном расстоянии от мавны. При этом солнце неизменно слепило османских моряков, смотрящих в ту сторону моря, где укрылись от них казаки... И лишь в самый миг заката турки могли бы разглядеть донцов – но не разглядели.

И тогда приободрившийся характерник, ведущий свой струг во главе казачьей флотилии – и молившийся все то время, покуда солнечный диск погружался в воду! – едва ли не радостно воскликнул:

- А теперь поднажмем, братцы! Устали, знаю – но ветер попутный, и как стемнеет, так сразу поставим паруса!

Невольно заулыбались казаки, теперь уже куда веселее поглядывая в сторону турецкого галеаса. Ну, еще бы! Донцы страшились обстрела корабельных орудий османских топчу, способных прошить струг одним ядром насквозь! Но теперь, когда солнце зашло, и над морем стремительно сгущаются сумерки, все преимущество столь крепко вооруженной мавны теряется перед небольшими, но быстрыми и маневренными стругами. Между прочим, последние имеют большую скорость, чем турецкий галеас; вернее даже сказать – куда большую! Ведь четыре мачты мавны с парусами, как и ее многочисленные гребцы, тянут на деле огромный, нагруженный сверх предела корабль… Но на маленьком легком струге каждый казак также является и гребцом! А уж если еще и мачту поставить, поймав попутный ветер – пусть даже ненадолго…

То с наступлением ночи донцам не составит труда нагнать турецкий корабль!

Приободрился и Семен – чья усталость, уже было легшая на плечи донца гранитной плитой, как-то незаметно развеялась. На мгновение оглянувшись назад, Орлов с удовлетворением отметил – все десять казачьих стругов, отряженных походным атаманом для охоты за мавной, держатся все также кучно.

Словно свора ловчих псов, преследующих секача!

Хотя вернее будет сравнение с волчьей стаей, настигающей добычу в лютую зимнюю стужу – когда волки особенно безжалостны и бесстрашны…

- Ставь паруса! Уключины обмотать тряпками! Самопалы зарядить заранее – но без необходимости на корабле не стрелять!

Лицо есаула, понизившего голос, неожиданно хищно оскалилось:

- Попробуем взять турок в ножи.

…Мавну нагнали быстро, как и ожидалось – еще до полуночи. Да, при сближении с османским судном вновь пришлось спустить паруса – но и на веслах казаки оказались быстрее ворога!

Струг есаула все также держится во главе судовой рати – и теперь казаки характерника уже вплотную приблизились к корме галеаса, старательно работая веслами так, чтобы не было ни единого всплеска…

И все же сердце Семена забилось от волнения столь стремительно и часто, что впору услышать его на корабле! Не раз уже бывший в бою казак вдруг понял, что карабкаться хоть на корму, хоть на борт галеаса ему будет необычайно страшно… Страшно получить по голове абордажным топором или саблей, страшно поймать пулю из самопала, что огрызнется огнем в упор!

Страшно издать какой громкий звук, покуда Орлов будет карабкаться по деревянной стенке плавучей османской крепости… А как же страшно будет услышать настороженный окрик турецкого часового, поднявшего тревогу на корабле?! Не говоря уже о том, что размеры галеаса вблизи поразили воображение казака, привыкшего уже к стругам да галерам. Попробуй еще закинь крюк с абордажной кошкой так, чтобы хоть просто забраться наверх!

Хорошо еще подул попутный ветер – и на мавне подняли паруса, дав гребцам ночной отдых; невольникам позволили убрать весла. На кормовой надстройке горит фонарь (бывший донцам лучшим ориентиром в ночной тьме) и наверняка кто-то сторожит. Так что звук удара крючьев абордажной кошки о планширь наверняка бы встревожил дозорного! Впрочем, не было никаких гарантий, что «кошки» удастся забросить бесшумно и за борт галеаса…

Семен бы так точно не смог – но ему и не пришлось. Канат с абордажным крюком, нижний конец которого привязан к основанию съемной мачты, взял в руки характерник... Есаул замер на носу, дожидаясь, когда борт разогнавшегося было струга, ведомого опытным кормчим, практически неуловимо ткнется в борт мавны. После чего коротким, но резким броском вскинул «кошку» наверх – и мгновенно рванул канат назад, зацепившись крючьями за планширь!

- Бог с нами, братья! За мной!!!

Прохор отдал команду едва ли не шепотом, сдавленным от напряжения голосом. Но в пронзительной тишине на струге, беспокоемой лишь скрипом канатов и дерева на мавне, его приказ услышали все! Взлетели в воздух еще три абордажных крюка – а Семен уже рванул вверх по канату за есаулом, охваченный необыкновенным возбуждением…

Страх отступил – взамен ему пришел азарт боя и беспокойство о ватажном голове, поведшим казаков в бой. За то недолгое время, что Орлов знал характерника, Григорьев проявил себя толковым, честным и справедливым вождем, исступленно-храбрым в сече… И вдумчивым перед боем, когда готовил оборону или наоборот, налет – ну ровно, как сейчас! И пусть среди казаков бытует поверье, что характерника ни пуля, ни стрела не возьмет – но все же под Богом ходим.

Вдруг именно сегодня настал смертный час?!

И действительно – не успели казаки осилить и половину подъема, как сверху послышались шаги, а затем и чей-то встревоженный голос. Кто-то пока еще не громко, но явно обеспокоено переговаривался на корабле – а затем над головой стало светлее… Словно бы неизвестный поднес факел к фальшборту турецкого галеаса.

По крайней мере, именно так подумал обмерший от ужаса Семен, едва успевший миновать нижнюю гребную палубу – уключины которой все одно слишком узки, чтобы пролезть к гребцам. И он оказался совершенно прав – спустя всего мгновение факел полетел вниз, подсветив и карабкающихся наверх казаков, и струг донцов у борта мавны!

- Салдыры! Душман!!!

Отчаянный вопль раздался над головой – отчего Орлов совершенно одеревенел, не зная теперь, что ему делать… Но тут же казак пришел в себя – как только Прохор громогласно закричал, уже нисколько не таясь:

- Наверх не лезть! Сквозь пушечные бойницы – и к топчу!

Подавая пример, характерник первым скрылся в довольно широком пушечном порте, расположенном поближе к канату. Не иначе есаул специально подгадал сию близость, закидывая свою «кошку» наверх! Правда, Прохору пришлось напрячься изо всех сил, одной рукой сдвигая назад пушку, чье жерло так и торчало наружу – в то время как второй рукой характернику приходилось держаться за нижний край «бойницы»… Но мужицкой силы матерому казаку хватило.

А следом протиснулся в столь удобный для абордажа лаз и Семен, рыбкой скользнув на артиллерийскую палубу, завешанную гамаками… Топчу вряд ли расслышали крик дозорного, убаюканные мерной качкой в своих уютных гамаках. Но когда на верхней палубе грохнул один, а потом и второй выстрел сторожи, турки принялись пока еще сонно шевелиться – и открывать глаза.

- Не получиться их в ножи взять, есаул!

Захваченным напряжением перед боем и остро жаждущий действовать, Орлов вскинул приклад дробовой пищали к плечу… И поспешно утопил спусковой крючок тромблона – разрядив картечь в двух ближних к нему топчу, уже покинувших гамаки!

Да впрочем, картечины достали не только их, судя по отчаянному крику впереди… А Семен уже выпустил пищаль из пальцев, рванув из ножен верную сабельку – и «абордажный» топор из-за пояса!

- Уррразь!!!

- Алла!!!

Грянул выстрел из самопала – но стрелял Прохор: есаул прекрасно целиться даже в полумраке, царящем на артиллерийской палубе османской мавны. И чтобы попасть в цель, ему не нужно палить картечью… Сами же топчу имеют при себе не так и много самопалов (для чего те пушкарям?!) – да и те перед сном никто не заряжал. Зачем? Однако именно это обстоятельство и спасло Григорьева с Орловым в первые мгновения схватки, когда казаки только ступили на палубу галеаса… Правда, точнее будет сказать «Орловых». Ведь к моменту, когда Семен бросился навстречу первому противнику, Митрофан уже пролез сквозь пушечный порт, удобнее перехватив в руках пистоль и саблю…

Удар! Опережая османа, молодой казак поспешил рубануть саблей, наискосок – пользуясь преимуществом длинного клинка. Рубанул скорее по наитию, инстинктивно, опережая атаку врага – однако верный клинок развалил грудину противника от правой ключицы к ребрам… Но тут все преимущество сабли кончилось – ведь в тесноте артиллерийской палубы длинным клинком не намашешься!

Особенно, когда ворог давит массой.

А ведь топчу действительно повалили толпой. Отступив назад, спасаясь от вражеского тесака, следующий удар Семен принял на плоскость сабли… И тут же просто, без затей рубанул топором навстречу – дотянувшись бойком до лица насевшего на него турка! Удар вышел так себе, не сильно точный и сильный – но и его хватило, чтобы увечный бешено завыл… И, попятившись, упал на колени, закрыв лицо руками – что мгновенно залила кровь.

Еще шаг назад! И над левым плечом грохнул выстрел Митрофана, свалившего набегающего слева турка… Семен не видел ворога – но и времени на благодарность не осталось. Сделав еще шаг назад, казак проворно рубанул от себя, пусть и вслепую; хищно свистнула сабля, рассекая воздух – и тотчас клинок отозвался болью в кисти Орлова, кого-то зацепив… Однако Семен не успел даже разглядеть, кого достал. Пелена дыма на краткое мгновение закрыла и его, и турок – так что рубил казак вслепую.

Но тотчас тяжелый удар ворога обрушился на трофейный клинок османского офицера, выбив тот из рук казака! В следующий миг неясные очертания топчу проступили сквозь мрак артиллерийской палубы и рассеивающийся пороховой дым; Орлов среагировал мгновенно, рубанув топором… И тут же перехватил рукоять его правой рукой, рванув секиру из груди пошатнувшегося – и попятившегося назад турка.

Выронившего собственный тесак из мгновенно ослабевших пальцев...

Слева свистнула сабля Митрофана, невольно прикрывшегося родичем, словно щитом; впрочем, сквозь пушечный порт на артиллерийскую палубу проникло еще трое донцов. Из-за спины Орлова нестройным залпом грохнули выстрелы пистолей – и сеча закипела с новой силой и яростью!

Тяжело дышащий от напряжения и усталости Семен был словно оглушен ожесточенной бранью и криками сражающихся, воплями раненых, свистом клинков и лязгом металла, вразнобой гремящими выстрелами казаков… И конечно, он не мог расслышать сквозь хаос схватки, что бой закипел уже и на верхней палубе.

Но перед самым абордажем казацкие струги держались уже вплотную друг к другу – и следующий за кораблем есаула струг зашел к мавне строго с кормы. И покуда стража турецкого галеаса столпилась вдоль правого борта (где и пошли на абордаж донцы Григорьева) – а потом ринулась и к левому, куда пристал третий казачий струг… Все это время на кормовой надстройке никого из осман не было.

Зато на «квартердек», возвышающийся над кораблем подобно крепостной башне, успело перебраться две дюжины казаков с пищалями. И как только прогремели первые выстрелы османского дозора, а из люков на палубу хлынули турки абордажной команды, их встретил неожиданный для врага, густой залп донцов!

После чего казаки стремительно ринулись в сечу, не дав османам опомниться и прийти в себя – тем самым выиграв время соратникам, только-только пристающим на стругах к мавне…

Уже вскоре все десять стругов облепили борта турецкого галеаса – словно стая голодных волков, рвущих загнанного ими кабана, а то и поднятого из берлоги медведя! Донцы густо полезли наверх по канатам, что занятые боем турки уже не успели обрубить от абордажных крюков. И с каждым мгновением казаков становилось все больше не только на верхней палубе – но и на артиллерийской площадке!

Однако бой не спешит затухать – скорее наоборот, сеча становится все ожесточеннее и злее с каждым мгновением. Подкрепление идет к обеим сторонам – и обе палубы превратились в поле ожесточенной сечи! Вполне себе равной, учитывая численность османской команды…

Да, донцы сумели проникнуть на корабль прежде, чем турки встали бы вдоль обоих бортов – и укрылись бы за планширем, словно за крепостным парапетом. В этом случае на казаков обрушился бы смертельный свинцовый ливень – да и на струги сверху полетели бы ручные гранаты… Кои невозможно применить, когда хаотичная рубка идет уже на судне!

И все же самая страшная и жестокая сеча развернулась именно на нижней палубе – практически в кромешном мраке и пороховом дыму… Где все искусство «правильной» рубки, привычной казакам, отошло на второй план.

Здесь, в дикой скученности сражающихся, невозможно наносить правильные удары саблей или вовремя парировать вражеские выпады – невозможно даже просто увидеть, откуда придет удар! Так что драться пришлось вслепую, на инстинктах, доверившись чутью. Когда сквозь дым ты еще не видишь, но уже чувствуешь движение противника, успеваешь уловить место, где он стоит… На мгновение раньше, чем враг рубанет тесаком!

Или пырнет им в живот – ведь у многих турок короткие клинки отлично заточены на острие…

Кто-то из казаков по наитию перехватил лезвие сабли второй рукой, ближе к самой елмани – и ни сколько рубил, сколько резал верным клином. Иные же подхватили трофейные тесаки – или принялись рубиться столь привычными русскому мужику топорами… Семен каким-то чудом успел перехватить запястье османского моряка, пытавшегося пырнуть его в живот – даже не тесаком, а просто широким и достаточно длинным кинжалом. Инстинкты его обострились до самого предела, а движения стали быстрыми, резкими, точными – как у охотящегося волка-сиромахи! Но и его собственную руку, когда Орлов попытался раскроить секирой череп турка, остановили сильные, жесткие пальцы моряка!

Семен попытался было надавить, потеснить противника – но то ли сказалась усталость последнего дня, проведенного на веслах, то ли враг оказался просто сильнее… Но именно толчок артиллериста-топчу заставил казака отступить назад и в сторону, попятиться – а на очередном шаге нога его не нашла опоры! И оступившись, Орлов полетел спиной назад – в открытый зев люка с лестницей, ведущей на палубу гребцов.

Орлов полетел спиной вниз, так и не выпустив запястья ворога из пальцев – и увлек его за собой…

Удар!

Жесткое падение выбило дух из казака – пусть всего на краткое мгновение, но выбило. А когда Семену удалось все же жадно вдохнуть, он тотчас уловил столь знакомый ему, тяжелый запах немытых тел и свежей крови, и ржавого железа невольничьих кандалов… Разве что в замкнутом пространстве нижней палубы он был гораздо тяжелее, чем на османской галере – где некогда и мытарился бывший рейтар.

Но именно этот запах вернул Орлова в те черные дни, когда сам он был прикован к веслу – и зависел исключительно от прихоти османских хозяев. В один миг перед глазами бывшего невольника промелькнули соратники рейтары – чью жизни оборвало резкое, скользящее движение татарского ножа по самому горлу… Когда крымчаки резали полоняников, взятых с боя у Конотопа – тех, кто по их мнению, не смог бы дойти до Крыма.

Жизнь самого Семена в тот день висела на тончайшем волоске…

Вспомнил казак и смертельно-белые, истерзанные тела русских женщин и девушек. Они умерли от внутренних кровотечений после жестокого насилия, свершенного погаными – древним ворогом, некогда явившимся из глубин Азии… Кого-то выродки изрезали до неузнавания в бесовском изуверстве; некоторых же девушек, кто особенно отчаянно сопротивлялся, насаживали на колья, оставляя мучаться в диких страданиях – в назидании остальным.

Изуверы поганые!!!

Да, все эти воспоминания промелькнули перед внутренним взором Орлова в единый миг. И пробужденные всего лишь запахом нижней палубы, одновременно с тем они разожгли в его сердце и давно тлеющий пожар ненависти к туркам, татарам и прочим басурманам… А ярость придала казаку сил.

И прежде, чем упавший вместе с ним осман успел бы нашарить кинжал и подняться на ноги, Орлов подхватил оброненный топор – и тотчас обрушил наточенный боек на затылок поганого! А после, поднявшись с колен, Семен увидел и двух бегущих к нему турок – «погонщиков» из числа тех османских надзирателей, кто без устали сечет спины невольников тонкими хлыстами…

Порой рассекая плоть их до костей – если отдан приказ запороть раба до смерти.

- А-а-а-а-а!!!

Забыв о страхе, казак заорал от ярости – и со всех ног рванул навстречу османам! Ближний к нему турок вскинул пистоль – но за мгновение до того, как ударил выстрел, Семен успел инстинктивно припасть вниз… Пуля просвистела над темечком – а бывший невольник уже вскочил на ноги. И прежде, чем обогнувший стрелка надсмотрщик миновал бы дымную завесу, Орлов успел добежать до османов… От души рубанув секирой по плечу ворога, только-только проступившего сквозь темно-сизую пелену!

- А-а-а-а!!!

Увечный турок дико закричал, отшатнувшись назад и закрыв собой путь товарищу; последний опешил от неожиданности и замер на месте, потеряв пару мгновений… Он успел бросить разряженный пистоль и уже рванул из-за пояса короткий и широкий, чуть изогнутый клинок абордажной сабли – но пропустил миг, когда в него врезался прыгнувший в самого надсмотрщика Орлов!

Казак отчаянно рванул вперед – прыжком, достойным снежного барса; он врезался плечом в живот турка, буквально снеся его с ног! И тотчас оба противника рухнули на банки гребцов – где рабы вцепились в своего мучителя десятками рук… Звякнула связка ключей, сорванная с пояса надсмотрщика – а шею не успевшего даже вскрикнуть османа перехватила рабская цепь.

- Собаке собачья смерть!

Семен только и успел вырвать абордажную саблю из руки моряка – на мгновение опередив одуревшего от ярости и отчаянной надежды гребца, все еще прикованного к веслу. Рано тебе саблю, браток, еще рано…

Не успев ничего толком сказать невольникам, казак выбрался на куршею – помост промеж гребных скамей. К нему уже ринулись трое надсмотрщиков – в то время как остальные принялись сечь гребцов кнутами с еще пущей злобой! С отчаянной злобой людей, уже почуявших близкий конец…

Близкий и жуткий – если рабы освободятся, пощады туркам не ждать.

- Алла!!!

- Конец вам, твари…

Короткий удар столь непривычной сабли оборвал жизнь османа, раненого секирой. А перехватив трофейный клинок в левую руку, правой Семен вырвал боек секиры из широкой раны – и тотчас метнул топор в первого набегающего турка!

Метать небольшой топорик Орлов пытался еще отроком, когда батя не видел – в лесу, на заготовке дров. Порой получалось… А прошедшей зимой делать в городке было особо нечего – и донцы устраивали промеж собой ратные состязания. Тогда-то Семен и наловчился метать подаренный Митрофаном топор… Вот и теперь коротко и резко брошенная казаком секира сделала несколько махов в воздухе – и вонзилась в грудь вырвавшегося вперед османа! Боек вошел в тело ворога чуть пониже левой ключицы – тяжелым толчком отбросив турка назад…

- А-А-А-А!!!

Диким лесным зверем закричал Орлов, налетая на оставшихся надсмотрщиков – разжигая в груди пожар ярости и пугая врага криком. И ведь опешили турки, пусть на мгновение – но опешили, потеряв инициативу… А казак уже ринулся на них, свирепо закрутив саблю!

От размашистого, рубящего удара донца ближний осман уклонился, попятился назад… И тотчас его схватили за правую ногу гребцы, дотянувшиеся до ненавистного мучителя! Взвизгнул осман, предчувствуя страшное – но не удержался на ногах, рухнул животом на настил…

Его тотчас утащили на гребную банку, где на турка посыпался град отчаянных, страшных ударов – а последний противник Семена так и не решился напасть на казака. Видя, что на куршею поднимаются освободившиеся рабы, он побелел от ужаса – и бросился наутек, в надежде, что успеет прорваться наверх, расчистит себе дорогу от немногих еще невольников…

Одного он действительно успел рубануть на бегу, походя. Но удар вышел неточным и оттого не сильным – надсмотрщик лишь ранил преградившего ему путь гребца. И тотчас турка свалили на настил, принявшись забивать его на куршее… Иные же гребцы поспешили к тем османам, кто еще пытался сдержать восстание рабов хлесткими ударами свистящих в воздухе хлыстов! Заметив опасность, османы отбросили кнуты, схватившись за клинки – а кто-то поспешил бухнуться на колени, воздевая руки и моля о пощаде…

Но пощады не было ни к тем, ни к другим.

Когда же короткая схватка закончилась, успевший перезарядить трофейный самопал Орлов громогласно возвестил:

- Братья! Над нами идет бой казаков и турок! Сами знаете – одолеют последние, вам жизни не будет… Так помогите же братьям-христианам – и обретите свободу в сече!

- ДА-А-А-А!!!