Так как вся эта книга представляет один сплошной аргумент, то для читателя может быть небесполезно краткое повторение заключающихся в ней руководящих фактов и общих заключений.

Я не отрицаю, что существуют многочисленные и веские возражения, которые могут быть предъявлены против теории происхождения путем изменения и естественного отбора. Я пытался сохранить за ними всю их силу. С первого взгляда представляется почти невозможным, чтобы самые сложные органы и инстинкты могли образоваться и усовершенствоваться не путем воздействий, хотя и подобных человеческому разуму, но неизмеримо его превышающих, а постепенным накоплением бесчисленных, незначительных изменений, каждое из которых было полезно для его обладателей. Тем не менее это затруднение, хотя оно и представляется нашему воображению непреодолимым, нельзя признать действительным, если только допустить следующие положения, а именно что все части организации, равно как и инстинкты, представляют во всяком случае индивидуальные различия; что существует борьба за существование, имеющая последствием сохранение выгодных изменений строения или инстинкта, и, наконец, что могли существовать степени совершенства каждого органа, полезные каждая сама по себе. Истинность этих положений, я полагаю, не может быть оспариваема.

Не подлежит сомнению, что крайне затруднительно даже представить себе, через какие ступени могли проходить многие организации на пути к совершенствованию, в особенности в тех раздробленных и неполных группах органических существ, которые много пострадали от вымирания: но мы встречаем в природе так много самых странных переходов, что должны быть крайне осмотрительны, утверждая, что тот или другой орган, или инстинкт, или целый организм не могли достигнуть своего современного состояния рядом последовательных ступеней. До́лжно допустить, что существуют случаи, представляющие особенные затруднения с точки зрения этой теории; одним из наиболее любопытных подобных случаев является существование в одной и той же общине двух или трех определенных каст рабочих или бесплодных женских муравьев; но я попытался показать, как эти затруднения могут быть устранены.

По отношению к почти общему правилу, что виды при их первом скрещивании оказываются бесплодными, в резкое отличие от разновидностей, при этих условиях почти всегда плодовитых, я должен отослать читателей к общему итогу фактов, приведенному в конце девятой главы. Этот итог, мне кажется, убедительно доказывает, что бесплодие столь же малоприродная способность, как и неспособность двух различных древесных пород к взаимной прививке; в том и в другом случае мы должны видеть сопутствующие явления, зависящие от степени различия воспроизводительных систем скрещивающихся видов. Верность этого заключения обнаруживается в глубоком различии результатов взаимных скрещиваний тех же двух видов, т. е. в тех случаях, когда один и тот же вид играет роль то отца, то матери. К тому же заключению приводит и аналогия с диморфными и триморфными растениями; когда эти формы подвергаются незаконному оплодотворению, они дают мало семян или вовсе их не дают, а происходящее от этого потомство оказывается более или менее бесплодным. А между тем эти формы несомненным образом принадлежат к одному и тому же виду и ничем не отличаются одна от другой, кроме некоторых особенностей в строении и отправлении их органов воспроизведения.

Хотя плодородие разновидностей при их скрещивании, равно как и плодородие происходящих от этого скрещивания помесей, и признается многими авторами за общее правило, все же это воззрение нельзя признать вполне верным ввиду приведенных фактов, опирающихся на такие высокие авторитеты, каковы Гертнер и Кёльрейтер. Бо́льшая часть разновидностей, над которыми производились опыты, были получены в прирученном или культурном состоянии. Но так как приручение (я не разумею под этим исключительно только тесную неволю) почти неизменно имеет своим последствием устранение того бесплодия, которое на основании аналогии, вероятно, обнаружилось бы в результате скрещивания родоначальных видов, мы не имеем основания ожидать, чтобы оно могло иметь своим последствием бесплодие их измененного потомства при скрещивании. Это устранение бесплодия, вероятно, происходит от тех же причин, которые позволяют нашим домашним животным свободно плодиться при самых разнообразных условиях, а это, в свою очередь, по-видимому, вытекает из того, что они постепенно привыкли к частым переменам в их жизненных условиях.

Двойной и параллельный ряд фактов, по-видимому, бросает новый свет на вопрос о бесплодии видов при первом скрещивании и бесплодии возникающих при этом гибридов. С одной стороны, мы имеем полное основание полагать, что незначительные изменения в условиях жизни способствуют увеличению сил и плодородию всех органических существ. Мы также знаем, что скрещивание между различными особями той же разновидности или между различными разновидностями увеличивает численность их потомства и, несомненно, делает его более крупным и могучим. Это зависит главным образом от того, что формы, подвергающиеся скрещиванию, предварительно ставились в несколько различные условия жизни, так как мне удалось доказать рядом самых тщательных опытов, что если особи той же самой разновидности в течение нескольких поколений подвергались совершенно одинаковым условиям, то и польза, извлекаемая из скрещивания, нередко уменьшается или даже вовсе утрачивается. Это – одна сторона вопроса. С другой стороны, мы знаем, что когда виды, находившиеся в течение долгого промежутка времени в почти сходных условиях, поступали в неволе в совершенно новые и резко измененные условия, то они или погибали, или если и выживали, то становились бесплодными, оставаясь при этом вполне здоровыми. Этого не случается, или если и случается, то в весьма слабой степени, с нашими домашними породами, в течение долгого времени подвергавшимися изменчивым условиям. Отсюда, когда мы встречаемся с фактом, что гибриды, происшедшие путем скрещивания двух отдельных видов, очень малочисленны, – потому ли, что они погибают вскоре после зачатия или в самом раннем возрасте, или потому, что, выживая, они оказываются более или менее бесплодными, – представляется в высшей степени вероятным, что этот результат является следствием глубокого изменения в жизненных условиях, проистекающего от слияния в одном существе двух совершенно различных организаций. Тот, кто сумел бы с определенностью объяснить, почему слон и лисица не плодятся в неволе даже у себя на родине, между тем как домашняя свинья или собака плодятся при самых разнообразных условиях, мог бы дать и вполне определенный ответ, почему два различных вида при скрещивании, так же как и их гибриды, оказываются обыкновенно более или менее бесплодными, тогда как две домашние разновидности при скрещивании и их помеси оказываются вполне плодовитыми.

Переходя к географическому распределению, мы видим, что теория происхождения путем изменения встречается с довольно серьезными затруднениями. Все особи одного и того же вида, равно как и виды того же рода или даже более обширные группы, происходят от общих родителей, и, следовательно, как бы ни были изолированы и удалены одна от другой те части света, где бы они теперь ни встретились, они должны были в течение последующих рядов поколений переселиться с одного какого-то пункта во все остальные. Мы часто даже не в состоянии угадать, как это могло совершиться. Тем не менее так как мы имеем полное основание предполагать, что некоторые виды сохранили те же самые видовые формы в течение долгих периодов времени, периодов громадных, если их измерять годами, то не следует придавать особого значения случаям широкого распространения одного и того же вида, так как в течение таких длинных периодов весьма могли найтись обстоятельства, благоприятствовавшие расселению тем или иным путем. Разбитая на участки или прерываемая область расселения может быть легко объяснена вымиранием видов в промежуточных поясах. Нельзя отрицать, что нам пока еще очень мало известно относительно пределов климатических и географических изменений на поверхности Земли за последние периоды, а такие изменения нередко могли способствовать расселению. В качестве примера я пытался показать, как велико было влияние ледникового периода на распространение тех же или сходных видов на земной поверхности. Мы ничего не знаем о многих случайных способах распространения организмов. Так как по отношению к различным видам того же рода, населяющим отдаленные и разъединенные между собой страны, процесс изменения необходимо совершался весьма медленно, то в такой длинный период могли оказаться возможными все способы распространения; таким образом, затруднения широкого расселения видов одного и того же рода до известной степени уменьшаются.

Ввиду того, что на основании теории естественного отбора должны были существовать бесчисленные промежуточные формы, связывавшие между собой виды одной и той же группы переходами, столь же нечувствительными, как и между существующими разновидностями, то могут спросить: почему же эти связующие звенья не окружают нас повсюду? Почему все органические существа не сливаются в один общий неразрешимый хаос? По отношению к живущим формам мы должны помнить, что не имеем права ожидать (за редкими исключениями) открытия звеньев, прямо связывающих их между собой, а только таких, которые связывают их с какими-нибудь вытесненными и вымершими формами. Даже на обширных площадях, в течение долгих периодов времени сохранивших свою непрерывность и в которых климатические и другие жизненные условия изменялись нечувствительно при переходе из области, занимаемой одним видом, в другую, занятую видом, ему близким, – даже и там мы не имеем основания часто рассчитывать на встречу с промежуточными разновидностями в промежуточном поясе. Все же мы имеем основание предполагать, что только немногие из видов одного и того же рода подвергаются изменениям: остальные виды вымирают, не оставляя по себе измененного потомства. Из числа тех видов, которые изменяются, лишь немногие изменяются в той же стране, в то же время, и все изменения совершаются крайне медленно. Я также показал, что промежуточные разновидности, вероятно первоначально существовавшие в промежуточных поясах, будут легко вытесняться сродными формами, приходящими с ними в соприкосновение с той и с другой стороны, потому что эти последние, как существующие в большем числе особей, будут обыкновенно изменяться и совершенствоваться быстрее малочисленных промежуточных разновидностей, так что эти промежуточные разновидности в конце концов будут вытеснены и истреблены.

Но если верно это учение об истреблении бесчисленных звеньев, связующих существующие формы с исчезнувшими, а в пределах каждого последующего периода формы исчезнувшие с формами более древними, то почему же любая геологическая формация не переполнена этими звеньями? Почему каждая коллекция ископаемых не представляет очевидных следов постепенных переходов и превращений органических форм? Хотя геологическое исследование несомненно обнаружило существование в прошлом многочисленных звеньев, связующих между собой значительное число живых существ, оно тем не менее не обнаружило многочисленных тонких переходов между существовавшими и современными видами, нужных для теории, и это самое очевидное из многочисленных возражений, которые могут быть против нее выдвинуты. И далее, почему целые группы сродных между собой видов появляются – хотя это появление может оказаться порой и ложным – как бы внезапно на геологической сцене? Хотя мы теперь знаем, что органическая жизнь появилась на нашей планете в период, неизмеримо от нас отдаленный, задолго до отложения низших слоев кембрийской системы, почему же не встречаем мы под этой системой нагроможденных пластов, переполненных остатками предков кембрийских ископаемых? Ведь на основании этой теории подобные пласты должны были где-нибудь да существовать в те отдаленные, совершенно нам неизвестные исторические эпохи нашей земли.

Я могу ответить на все эти вопросы и возражения только предположением, что геологическая летопись значительно менее полна, чем это предполагается большинством геологов. Число экземпляров, имеющихся во всех наших музеях, положительно ничтожно в сравнении с бесчисленными поколениями, с несметными видами, которые, несомненно, существовали. Родоначальная форма двух или нескольких видов не может явиться непосредственно промежуточной между ее измененными потомками, точно так же как горный голубь не является промежуточным по форме своего хвоста и зоба между его двумя потомками – трубастым и дутышем. Мы не в состоянии признать в одном виде родоначальника другого, измененного вида, как бы пристально мы их ни исследовали, если в нашем распоряжении не находится большинства промежуточных звеньев; а вследствие несовершенства геологической летописи мы не имеем никакого права рассчитывать найти такое множество звеньев. Если бы были найдены две, три или даже большее число связанных между собой форм, то многие натуралисты отнесли бы их к соответственно многим новым видам, особенно если бы они были найдены в различных геологических этажах, хотя бы степень их различия была крайне мала. Можно было бы указать много случаев современных сомнительных видов, которые на деле, по всей вероятности, только разновидности, но кто же будет утверждать, что в будущем будет открыто столько ископаемых звеньев, что натуралисты будут в состоянии решить вопрос, до́лжно ли или нет признать эти сомнительные формы за разновидности. Только незначительная часть земного шара до сих пор геологически исследована. Только органические существа, принадлежащие к известным классам, могут быть сохранены в ископаемом состоянии, по крайней мере в сколько-нибудь значительном числе. Многие виды после своего образования не подвергаются дальнейшему изменению, но вымирают, не оставляя по себе измененных потомков; и периоды, в течение которых виды претерпевали изменения, хотя и очень длинные, если их измерять годами, вероятно, были очень кратки в сравнении с периодами, в течение которых виды сохраняли постоянную форму. Наиболее подвержены изменчивости виды господствующие и широко расселенные, а разновидности часто бывают первоначально местные – два обстоятельства, делающие открытие связующих звеньев в пределах одной формации еще менее вероятным. Местные разновидности не будут проникать в другие и отдаленные страны прежде, чем успеют значительно измениться и усовершенствоваться; а когда они распространились и обнаруживаются в геологической формации, то они производят впечатление внезапно созданных на месте и попросту будут классифицированы как новые виды. Образование большей части формаций было перемежающееся, а продолжительность их существования, по всей вероятности, была более кратка, чем средняя продолжительность существования видов. Последующие формации в большинстве случаев отдалены одна от другой громадными промежутками времени, так как пласты с ископаемыми, достаточно толстые, чтобы устоять от последующего разрешения, могли, как общее правило, образоваться только там, где значительные осадки образовывались на постоянно понижавшемся дне моря. В чередующиеся периоды поднятия или сохранения постоянного уровня геологическая летопись должна была прерываться, оставляя пустые места. В эти последние периоды, по всей вероятности, происходило наиболее деятельное изменение органических форм; в периоды понижения преобладало их вымирание.

Что касается отсутствия пластов, богатых ископаемыми, ниже кембрийской формации, то я могу только повторить гипотезу, высказанную в десятой главе, а именно что, хотя наши континенты и океаны сохранились в течение громадных периодов почти в настоящем их относительном положении, мы тем не менее не имеем оснований предполагать, чтобы оно было таковым всегда; следовательно, формации, гораздо более древние, чем те, которые нам известны, могут быть погребены под нашими великими океанами. Что же касается недостаточности будто бы того промежутка времени, который истек с той поры, когда наша планета окрепла для предполагаемого ряда органических превращений, то это возражение, представленное сэром Вильямом Томсоном, вероятно, одно из самых серьезных, до сих пор предъявленных. Я могу только сказать, во-первых, что мы не знаем, как быстро совершается превращение видов, если измерять это время годами, а во-вторых, что многие ученые еще до сих пор не считают возможным допустить, чтобы у нас были достаточные сведения о строении вселенной и внутренности нашей планеты, чтобы надежно судить о продолжительности ее истекшего существования.

Что геологическая летопись несовершенна, всякий охотно допустит; но что она несовершенна в такой мере, как этого требует наша теория, с этим согласятся, вероятно, очень немногие. Если мы будем иметь в виду достаточно продолжительные промежутки времени, то геология доставит нам ясное доказательство, что все виды изменились, и притом именно так, как того требует теория, т. е. медленно и постепенно. Мы это ясно усматриваем из того факта, что ископаемые остатки последовательных формаций неизменно гораздо более между собой сходны, чем ископаемые из формаций, далеко отстоящих одна от другой.

Таков итог главнейших возражений и затруднений, которые могут быть справедливо выдвинуты против теории; я вкратце повторил и те ответы и разъяснения, которые, как мне кажется, могут быть даны. В течение долгих лет я глубоко сознавал эти затруднения и потому не сомневаюсь в их вескости. Но заслуживает особенного внимания то, что наиболее существенные возражения касаются вопросов, по отношению к которым мы должны сознаться в нашем незнании; мы даже не в состоянии оценить всю глубину этого незнания. Нам неизвестны все возможные промежуточные ступени между простейшим и наиболее сложным органом. Мы не можем утверждать, что знаем все разнообразные способы распространения организмов в течение долгих периодов времени, не знаем и степени несовершенства геологической летописи. Как ни существенны все эти возражения, по моему мнению, они недостаточны для того, чтобы опровергнуть теорию общего происхождения организмов путем последовательного изменения.

Теперь обратимся к другой стороне аргумента. В прирученном состоянии мы замечаем значительную степень изменчивости, причиняемой или, по крайней мере, вызываемой измененными жизненными условиями, но нередко проявляющейся в таком неясном виде, что мы склонны признать эти изменения самопроизвольными. Изменчивость управляется многочисленными и сложными законами: соотношением развития, компенсацией, усиленным упражнением или отсутствием упражнения частей и определенным воздействием окружающих условий. Весьма трудно убедиться в том, насколько глубокие изменения произошли в наших домашних породах, но мы смело можем допустить, что размеры этих изменений были значительны и что самые изменения могут передаваться по наследству в течение долгих периодов. Пока условия жизни остаются те же, мы имеем полное основание предполагать, что изменения, унаследованные несколькими поколениями, могут передаваться в почти неограниченном числе поколений. С другой стороны, мы имеем доказательства, что однажды обнаружившаяся изменчивость наших домашних пород не прекращается в течение долгого периода времени; нам даже неизвестно, прекращается ли она вообще, так как новые разновидности все еще продолжают проявляться и в наших древнейших породах.

Изменчивость не производится в действительности человеком; он только неумышленно подвергает органические существа новым жизненным условиям, и тогда природа действует на их организацию и вызывает изменения. Но человек может отбирать и действительно отбирает изменения, доставляемые ему природой, и таким образом накопляет их в любом желательном направлении. Он таким образом приспособляет животных и растения к своим потребностям или прихотям. Он может делать это методически или бессознательно, сохраняя в последнем случае особей, наиболее ему полезных или приятных, без всяких расчетов на изменение породы. Не подлежит сомнению, что он может сильно повлиять на характер породы, отбирая в каждом последующем поколении индивидуальные уклонения, столь слабые, что их может заметить только привычный глаз. Этот процесс бессознательного отбора являлся великим фактором в образовании наиболее резко выраженных и полезных домашних пород. Что многие породы, созданные человеком, в значительной степени носят характер естественных видов, доказывается неразрешенными сомнениями, являются ли многие из них разновидностями или первобытными самостоятельными видами.

Нет никаких оснований сомневаться в том, что начало, оказавшееся таким деятельным по отношению к прирученным организмам, не могло бы также оказать свое действие и в естественном состоянии. В переживании наиболее благоприятствуемых особей и пород, при непрерывно возобновляющейся борьбе за существование, мы видим могущественную и постоянно действующую форму отбора. Борьба за существование неизбежно вытекает из быстро возрастающей геометрической прогрессии размножения, присущей всем органическим существам. Эта быстрая прогрессия размножения доказывается вычислением, быстрым размножением многих животных и растений при последовательном повторении некоторых климатических условий и при натурализации в новых странах. Рождается более особей, чем может выжить. Крупинка на весах природы может определить жизнь одной особи и смерть другой, определить, какой вид или какая разновидность будут увеличиваться в числе и какие пойдут на убыль или окончательно исчезнут. Так как особи того же вида вступают в наиболее тесное во всех отношениях состязание, то борьба между ними будет наиболее жестокая: она будет почти так же жестока между разновидностями одного и того же вида и уже несколько слабее между видами одного и того же рода. С другой стороны, борьба будет нередко жестокой и между существами, занимающими отдаленные места на лестнице природы. Самое слабое преимущество некоторых особей в известном возрасте или в известное время года перед теми, с кем они приходят в состязание, или лучшая приспособленность к окружающим физическим условиям, хотя бы в ничтожной степени, может со временем склонить весы в их сторону.

У животных с раздельными полами в большинстве случаев будет обнаруживаться борьба самцов за обладание самками. Наиболее сильные самцы или те, которые наиболее успешно борются с условиями жизни, будут обыкновенно оставлять наибольшее потомство. Но успех нередко будет зависеть и от того, что самцы обладают особым оружием или средством защиты или особенно привлекательны; даже слабое преимущество может повести к победе.

Так как геология ясно указывает, что любая страна подвергалась значительным физическим изменениям, то мы вправе ожидать, что органические существа изменялись в естественном состоянии так же, как они изменялись и в прирученном. А если в естественном состоянии проявлялась изменчивость, то было бы необъяснимым фактом, если бы естественный отбор не проявил своего действия. Нередко утверждали, хотя это утверждение не поддается доказательству, что изменчивость в естественном состоянии ограничивается очень узкими пределами. Человек, хотя действует только на внешние признаки и нередко руководствуется причудами, может тем не менее в короткий период достигать значительных результатов, накопляя в своих домашних породах только индивидуальные различия; а никто, конечно, не станет отрицать, что и естественные виды представляют индивидуальные различия. Но, помимо этих различий, все натуралисты допускают еще существование естественных разновидностей, настолько между собой отличных, что их признают заслуживающими упоминания в систематических трудах. Никто еще не установил ясной границы между индивидуальными различиями и незначительными разновидностями или между более резко выраженными разновидностями и подвидами и видами. Разве не существует на отдельных континентах или в различных частях того же континента, разъединенных всякого рода преградами, и на отдаленных островах множества форм, которые одни опытные натуралисты признают разновидностями, другие – географическими расами или подвидами, а третьи – самостоятельными, хотя близкими между собой видами!

Если же животные и растения изменяются хотя бы крайне медленно и незначительно, то почему бы разновидностям или индивидуальным отличиям, в какой-либо мере полезным, не сохраняться и не накопляться в силу действия естественного отбора или переживания наиболее приспособленных? Если человек благодаря своему терпению отбирает изменения, полезные для него, то почему не могут часто возникать и сохраняться или подвергнуться отбору, при сложных и сменяющихся условиях жизни, изменения, полезные для живых произведений самой природы? Какой предел может быть положен этому началу, действующему в течение долгих веков и строго испытывающему общий уклад, строение и навыки каждого существа, благоприятствуя всему полезному и откидывая вредное? Я не вижу предела деятельности этого начала, медленно и прекрасно приспособляющего каждую форму к самым сложным отношениям жизни. Теория естественного отбора, даже если мы ограничимся этими соображениями, представляется в высшей степени вероятной. Я подвел со всею возможною добросовестностью итог высказанным против нее возражениям и затруднениям; теперь обратимся к специальным фактам и доводам, говорящим в пользу этой теории.

Рассматривая виды только как более резко обозначившиеся и постоянные разновидности, причем каждый вид был когда-то разновидностью, мы можем усмотреть, почему не существует резкой границы между видами, происшедшими, как обыкновенно предполагается, в силу особого творческого акта, и разновидностями, происхождение которых приписывается действию вторичных законов. С этой точки зрения мы можем себе объяснить, почему в какой-нибудь стране, где возникло много видов одного и того же рода, продолжающих процветать, эти виды представляют много разновидностей: там, где производство видов было очень деятельным, мы можем, в качестве общего правила, ожидать застать его еще в действии, и так оно и есть, когда разновидности являются зачинающимися видами. Сверх того, виды наиболее крупных родов, представляющие большее число разновидностей или зачинающихся видов, сохраняют еще в известной степени характер разновидностей – они отличаются друг от друга меньшей суммой различий, чем виды малых родов. Близко стоящие виды, притом более обширных родов, по-видимому, имеют более ограниченное распространение и на основании своего сродства собираются в небольшие группы вокруг других видов, в обоих отношениях напоминая разновидности. Эти взаимные отношения были бы очень странны, если бы виды были созданы независимо одни от других, но они вполне понятны, если каждый вид первоначально существовал как разновидность.

Так как каждый вид стремится в силу геометрической прогрессии размножения безгранично увеличить свою численность и так как измененные потомки каждого вида могут размножаться тем легче, чем разнообразнее будут их привычки и строение, дающие им возможность захватывать наиболее разнообразные места в экономии природы, то естественный отбор будет постоянно проявлять стремление сохранять наиболее расходящихся между собой потомков любого вида. Отсюда, в течение длинного ряда изменений, слабые различия, характеризующие разновидности того же вида, стремятся разрастись в более резкие различия, свойственные видам того же рода. Новые и усовершенствованные разновидности будут неуклонно заменять и истреблять старые, менее совершенные и промежуточные разновидности; и, таким образом, виды становятся определенными и разъединенными между собой объектами. Господствующие виды, принадлежащие более крупным группам в пределах каждого класса, стремятся породить новые и господствующие формы; таким образом, каждая большая группа стремится сделаться еще большей и в то же время еще более расходящейся с признаками. Но все группы не могут разрастаться, так как весь свет не вместил бы их, вследствие чего более господствующие группы будут побивать группы менее господствующие. Это стремление больших групп к разрастанию и расхождению в признаках вместе с неизбежным вымиранием объясняет, почему все живые существа располагаются в группы, подчиненные другим группам в пределах небольшого числа классов, господствовавших во все времена. Этот великий факт группировки всех органических существ в так называемую естественную систему совершенно необъясним с точки зрения теории отдельных творческих актов.

Так как естественный отбор действует исключительно посредством накопления незначительных, последовательных, благоприятных изменений, то он не может производить значительных и медленных превращений; он подвигается только короткими и медленными шагами. Отсюда правило «Natura non facit saltum», все более и более подтверждающееся по мере расширения наших знаний, становится понятным на основании этой теории. Мы также усматриваем, почему повсеместно в природе одна и та же цель достигается почти бесконечно разнообразными путями, так как каждая особенность, однажды приобретенная, долго наследуется, и организации, изменившиеся во многих различных направлениях, должны приспособляться к одному и тому же общему назначению. Словом, мы можем видеть, почему природа таровата на разнообразие, хотя скупа на нововведение. Но почему существовал бы такой закон природы, если виды были созданы независимо одни от других, никто не может объяснить.

Еще много других фактов, как мне кажется, объясняется этой теорией. Как странен факт, что птица с общим обликом дятла охотится за насекомыми по земле; что горный гусь, очень редко или никогда не плавающий, имеет перепонки между пальцами; что птица, похожая на дрозда, ныряет и питается водяными насекомыми и что буревестник имеет привычки и строение, приспособляющие его к образу жизни пингвина! И так в бесконечном числе других случаев. Но с точки зрения непрерывного увеличения численности каждого вида и при постоянной деятельности естественного отбора, всегда готового приспособить медленно изменяющихся потомков каждого из них ко всякому незанятому или плохо занятому месту в природе, эти факты перестают быть странными и могли бы даже быть вперед предсказаны.

Мы можем до некоторой степени понять, почему в природе так много красоты, так как и она может быть отчасти приписана деятельности отбора. Что красота, согласно нашему понятию о ней, не представляет всеобщего явления, допустит каждый, кто взглянет на некоторых ядовитых змей, на некоторых рыб и некоторых безобразных летучих мышей, представляющих искаженное сходство с человеческим лицом. Половой отбор сообщил самые блестящие краски, самые изящные формы и другие украшения самцам, а порой обоим полам многочисленных птиц, бабочек и других животных. У птиц он сообщил голосу самцов его музыкальность для самок, а равно и для нашего слуха. Цветы и плоды стали отличаться яркой окраской, выделяющей их на зелени листвы, для того чтобы цветы могли быть легко замечены, посещены и оплодотворены насекомыми, а семена рассеивались бы при посредстве птиц. Каким образом случилось, что многие цвета, звуки и формы доставляют наслаждение и человеку, и низшим животным, – другими словами, как возникло чувство красоты в его простейшей форме, мы этого не знаем, как не знаем и того, почему известные запахи и вкусы стали приятными.

Так как естественный отбор действует путем состязания, то он приспособляет и совершенствует обитателей каждой страны только по отношению к их сообитателям; так что нам нет повода удивляться тому факту, что виды какой-нибудь данной страны, хотя, согласно обычному воззрению, созданы и специально приспособлены к этой стране, иногда побиваются и заменяются натурализованными произведениями других стран. Мы не должны удивляться и тому, что приспособления в природе, насколько мы можем судить, не являются абсолютно совершенными, как это наблюдается даже по отношению к человеческому глазу, или что некоторые из них не согласны с нашим представлением о приспособленности. Не должны мы дивиться и тому, что жало пчелы, использованное против врага, причиняет смерть самой пчеле; тому, что трутни производятся в таком большом числе ради одного акта, а затем умерщвляются их бесплодными сестрами; той изумительной трате пыльцы, которая наблюдается у нашей сосны; той инстинктивной ненависти, которую пчелиная матка питает к своим собственным плодовитым дочерям; тому, что их невмониды питаются внутри живого тела гусеницы, или другим подобным случаям. На основании теории естественного отбора, скорее, представляется удивительным, что не открыто еще большего числа подобных случаев отсутствия абсолютного совершенства.

Сложные и малоизвестные законы, управляющие образованием разновидностей, насколько мы можем судить, те же, что управляли и образованием отдельных видов. В обоих случаях физические условия оказали, по-видимому, некоторое прямое и определенное действие, но как велико это действие, мы не можем сказать. Так, при переселении разновидностей в какое-нибудь новое местообитание, они порой принимают признаки, свойственные видам этой местности. Как по отношению к разновидностям, так и по отношению к видам наличие или отсутствие упражнения произвели, по-видимому, значительное действие, так как невозможно отрешиться от этого заключения при виде, например, эйтоновой утки с ее крыльями, непригодными для летания почти в такой же степени, как у нашей домашней утки; или при виде зарывающегося в землю туку-туку, порой слепого, и некоторых кротов, обычно слепых и с глазами, покрытыми кожей; или, наконец, при виде слепых животных, живущих в американских и европейских подземных пещерах. Как по отношению к разновидностям, так и по отношению к видам играла, по-видимому, существенную роль соотносительная изменчивость, так что, когда одна часть изменялась, по необходимости изменялись и другие. По отношению к разновидностям и видам порой проявлялось возвращение к давно утраченным признакам. Как непонятно с точки зрения отдельных творческих актов случайное появление полос на плечах и ногах различных видов рода лошади и их гибридов! И как просто объясняется этот факт, если мы допустим, что все эти виды произошли от полосатого предка, точно так же как различные домашние породы голубя происходят от сизого с поперечными полосами горного голубя!

На основании распространенного воззрения о независимом творении видов, как объяснить себе, почему видовые признаки или те, которыми виды одного рода отличаются между собой, более изменчивы, чем признаки родовые, в которых они все между собой сходны? Почему, например, более вероятно, что окраска цветка более изменчива у одного вида такого рода, у которого другие виды имеют цветы, разно окрашенные, чем если бы все виды имели одинаково окрашенные цветы? Если виды – только хорошо выраженные разновидности, признаки которых стали более постоянными, мы можем объяснить себе этот факт: они уже изменялись с того момента, когда они ответвились от своего общего предка, в тех признаках, которые составляют их видовое отличие, и потому именно эти признаки должны оказаться более изменчивыми в сравнении с признаками родовыми, неизменно передававшимися по наследству в течение громадного периода времени. Необъяснимо также на основании теории отдельных творений, почему часть, необычно развитая у одного какого-нибудь вида данного рода и потому, как мы естественно можем заключить, весьма важная для этого вида, оказалась бы особенно изменчивой; но, с нашей точки зрения, эта часть уже испытала значительную степень изменчивости с того времени, когда различные виды ответвились от общего предка, а потому мы можем ожидать, что эта часть сохранила вообще до сих пор свою склонность изменяться. Но часть может быть развита самым необычайным образом, как, например, крыло летучей мыши, и тем не менее не обнаруживать большей изменчивости, чем любой иной орган, когда эта часть оказывается общей для целой группы подчиненных форм, т. е. тогда, когда она передавалась по наследству за весьма долгий период, потому что в этом случае она уже сделалась постоянной вследствие продолжительного естественного отбора.

Обращаясь к инстинктам, как ни поразительны некоторые из них, они не представляют больших трудностей, чем строение тела для теории естественного отбора, – последовательных, незначительных, но полезных изменений. Мы можем, таким образом, понять, почему природа, наделяя различных животных того же класса их отдельными инстинктами, подвигается только постепенными шагами. Я пытался показать, сколько света бросает этот принцип постепенности на поразительные архитектурные способности обыкновенной пчелы. Привычка, без сомнения, принимает участие в изменении инстинктов, но, очевидно, в ней нет необходимости, как мы видим на примере бесполых насекомых, не оставляющих по себе потомства, которое могло бы унаследовать последствия продолжительных привычек. Допуская, что все виды того же рода произошли от общего предка и унаследовали много общих особенностей, мы можем понять, каким образом сходные виды, находясь при самых различных условиях жизни, тем не менее руководятся почти теми же инстинктами; почему, например, дрозды тропической и умеренной Южной Америки выстилают свои гнезда илом, так же как и наши британские виды. С точки зрения медленного приобретения инстинктов путем естественного отбора нам не представляется удивительным, если некоторые инстинкты несовершенны и подают повод к ошибкам, равно как и то, что многие инстинкты причиняют страдания другим животным.

Если виды – только хорошо выраженные и постоянные разновидности, то для нас тотчас становится ясным, почему продукты их скрещивания между собой следуют тем же сложным законам в последовательности их сходства с родителями, как и продукты скрещивания между заведомыми разновидностями, т. е. постепенно поглощаются одни другими при последовательных скрещиваниях. Это сходство представлялось бы странным, если бы виды были обязаны своим происхождением независимым творческим актам, а разновидности образовались бы в силу вторичных законов.

Если мы допустим, что геологическая летопись в крайней степени несовершенна, в таком случае доставляемые ею факты являются сильным подтверждением теории единства происхождения с последовательными изменениями. Новые виды появлялись на сцене медленно и через последующие промежутки времени, причем размеры изменчивости за равные промежутки времени были весьма различны для различных групп. Вымирание видов и целых групп видов, игравшее такую выдающуюся роль в истории органического мира, является почти неизбежным последствием естественного отбора, так как старые формы заменяются новыми и усовершенствованными. Ни единичные виды, ни группа видов не появляются вновь, раз порвана цепь естественного зарождения. Постепенное распространение господствующих форм совместно с медленным изменением их потомков оставляет такое впечатление, как будто по истечении значительных периодов времени органические формы изменялись одновременно на всей Земле. Тот факт, что ископаемые остатки каждой формации являются в известной степени промежуточными по признакам между ископаемыми непосредственно высшей и непосредственно низшей формации, весьма просто объясняется их промежуточным положением в родословной цепи. Основной факт, что все исчезнувшие существа могут быть классифицированы в одной общей системе с ныне живущими, естественно вытекает из того, что и живущие, и исчезнувшие существа происходят от общих предков. Так как виды в течение долгого периода своего изменения обычно расходились в своих признаках, то становится понятным, почему более древние формы или наиболее ранние прародители каждой группы часто занимают до некоторой степени промежуточные положения между существующими группами. Современные формы обыкновенно признаются стоящими на более высокой ступени организации по сравнению с формами древними; они и действительно должны занимать более высокое положение в том смысле, что позднейшие и усовершенствованные формы победили в борьбе за жизнь формы древнейшие и менее усовершенствованные, их органы также в большей степени специализировались для разных функций. Этот факт вполне совместим с существованием многочисленных организмов, представляющих более простое, мало усовершенствованное строение, вполне пригодное для их простых условий существования; он также вполне совместим и с тем, что некоторые формы пошли назад в своей организации, продолжая на каждой ступени этого обратного пути быть лучше приспособленными к новым пониженным условиям жизни. Наконец, удивительный закон продолжительного сохранения родственных форм на одном континенте – сумчатых в Австралии, неполнозубых в Америке и других подобных случаев – вполне понятен, так как в пределах той же страны существующие и исчезнувшие организмы будут тесно между собой связаны общим происхождением.

Обращаясь к географическому распределению, если мы допустим, что в течение долгого ряда веков происходило расселение из одной части света в другую благодаря прежним климатическим и географическим изменениям и многочисленным случайным и нам неизвестным способам распространения, тогда мы будем в состоянии понять, на основании теории общего происхождения, сопровождаемого изменением, и большинство основных фактов, касающихся распределения организмов. Мы можем объяснить себе и поразительный параллелизм, существующий между распределением органических существ в пространстве и их геологической последовательностью во времени, так как в обоих случаях эти существа были одинаково связаны между собой родовой связью и способы изменения были одни и те же. Нам ясен полный смысл того изумительного факта, который поражал всякого путешественника, а именно что на одном и том же континенте при самых различных условиях, в жарком и холодном климате, в горах и на равнинах, в степях и болотах бо́льшая часть обитателей, принадлежащих к одному и тому же классу, представляют явные родственные черты, потому что они потомки тех же родоначальников и ранних колонизаторов. На основании того же принципа предшествующего расселения, сопровождавшегося в большинстве случаев изменением, мы можем себе объяснить, при помощи ледникового периода, тождество некоторых немногочисленных растений и близкое сродство многих других на большинстве отдаленных между собой гор и в Северном и Южном умеренных поясах; так же объясняем мы себе и близкое сродство некоторых обитателей морей Северного и Южного умеренного пояса, несмотря на то что они отдалены между собой всею частью океана, лежащей между тропиками. Хотя бы две страны и представляли физические условия, настолько между собой сходные, насколько это может потребовать один и тот же вид, нам нет повода удивляться тому, что их обитатели резко между собой различаются, если только эти страны в течение долгого периода времени были вполне разобщены. Так как взаимные отношения между организмами самые важные изо всех отношений и так как две страны должны были получать колонистов в различные времена, в различных пропорциях из какой-нибудь другой страны или друг от друга, то и направление изменения в обеих областях неизбежно должно было различаться.

С этой точки зрения на явления миграции с последующим изменением мы можем себе объяснить, почему океанические острова населены только немногочисленными видами и почему бо́льшая часть из этих видов представляет исключительно свойственные данной местности, или эндемические, формы. Для нас ясно, почему виды, принадлежащие к тем группам животных, которые не могут переселяться через значительные пространства океана, каковы лягушки и наземные млекопитающие, не встречаются на океанических островах; и почему, с другой стороны, новые и исключительные виды летучих мышей – животных, которые могут перелетать океан, – нередко встречаются на островах, далеких от какого-нибудь материка. Такие случаи, как, например, присутствие характерных видов летучих мышей на океанических островах и полное отсутствие других наземных млекопитающих, – факты, совершенно не объяснимые с точки зрения теории отдельных творческих актов.

Существование близко сродных или заменяющих видов в каких-нибудь двух областях предполагает на основании теории происхождения, сопровождаемого изменением, что те же родительские формы прежде существовали в обеих областях; и мы действительно почти всегда находим, что, когда многочисленные сродные виды населяют две области, между этими видами находятся такие, которые тождественны и распространены в обеих областях. Там, где встречаются многочисленные, близкие между собой, но все-таки ясно отличные виды, встречаются и сомнительные формы и разновидности, принадлежащие к тем же группам. Можно признать за правило, весьма широко распространенное, что население любой области находится в родстве с населением ближайшего источника, откуда могла последовать иммиграция. Это бросается в глаза в отношении почти всех растений и животных архипелага Галапагос, Жуан-Фернандес и других американских островов к растениям и животным соседнего Американского континента. То же наблюдается и по отношению к архипелагу Зеленого Мыса и другим африканским островам и африканскому материку. Нельзя не признать, что эти факты не получают никакого объяснения на основании теории отдельных творений.

Тот факт, что все существующие и когда-либо существовавшие организмы могут быть распределены в пределах нескольких больших классов в группы, подчиняющиеся другим группам, причем исчезнувшие группы нередко занимают промежуточное положение между существующими группами, вполне понятен на основании теории естественного отбора с ее необходимыми последствиями – вымиранием и расхождением признаков. На основании тех же принципов нам ясно, почему взаимное сродство форм представляется таким сложным и окольным. Мы видим, почему известные признаки значительно более предпочтительны, чем другие, для целей классификации; почему признаки, связанные с приспособлением, в высшей степени важные для обладающих ими существ, почти не имеют значения в деле классификации; почему признаки, происшедшие от зачаточных частей, хотя вполне бесполезные для обладающих ими существ, порой так ценны в классификации; и наконец, почему эмбриологические признаки нередко представляются наиболее ценными. Истинное сродство органических существ, в отличие от их сходств, вызываемых одинаковыми приспособлениями, обязано своим происхождением наследственности и единству происхождения. Естественная система – не что иное, как родословное распределение существ, причем приобретенные ими степени различия определяются терминами разновидностей, видов, родов, семейств и т. д. Наша задача – раскрыть эти родословные связи при помощи наиболее постоянных признаков, каковы бы эти признаки ни были и как бы ни было ничтожно их значение для жизни этих существ.

Сходное распределение костей в руке человека, крыле летучей мыши, ласте дельфина, ноге лошади, одинаковое число позвонков, образующих шею жирафы и слона, и бесчисленные другие подобные факты сразу становятся нам понятными на основании теории общего происхождения с медленным и постепенным последовательным изменением. Сходство в основном строении крыла и ноги летучей мыши, хотя имеющих совершенно различное назначение, челюстей и ног краба, лепестков, тычинок и пестиков цветка также в значительной степени понятно с точки зрения постепенного превращения частей или органов, первоначально между собой сходных у какого-нибудь отдаленного предка каждого из этих классов. На основании того правила, что последующие изменения не всегда проявляются в раннем возрасте и наследуются в соответственном нераннем периоде жизни, мы можем ясно себе объяснить, почему зародыши млекопитающих, птиц, пресмыкающихся и рыб так поразительно между собой сходны, между тем как взрослые формы так различны. Нас не будет более удивлять тот факт, что зародыши дышащих воздухом млекопитающих или птиц имеют жаберные щели и артерии, располагающиеся петлями, как у рыб, дышащих воздухом, растворенным в воде, при помощи вполне развитых жабер.

Отсутствие упражнения иногда при содействии естественного отбора нередко содействовало вырождению органов, ставших бесполезными при изменении образа или условий жизни; отсюда нам становится понятным смысл зачаточных органов. Но отсутствие упражнения и отбор будут обыкновенно действовать на существа, достигшие полной зрелости и принимающие участие в борьбе за существование и таким образом будут оказывать мало влияния на орган в раннем возрасте; отсюда вытекает, что орган не будет редуцироваться или становиться зачаточным в раннем возрасте. Так, например, теленок унаследовал зубы, которые никогда не прорезываются сквозь десна верхней челюсти; он унаследовал их от раннего предка, имевшего вполне развитые зубы. Мы можем предположить, что зубы взрослого животного когда-то редуцировались вследствие отсутствия упражнения благодаря тому, что язык, нёбо или губы силой естественного отбора сделались прекрасно приспособленными к ощипыванию травы без участия зубов. Между тем у теленка зубы остались неизмененными и, на основании правила унаследования в соответственном возрасте, наследовались с отдаленных времен до настоящего дня. С точки зрения отдельного творения каждого организма со всеми его частями решительно непонятно, чтобы так часто могли встречаться факты существования органов, бесполезность которых так очевидна, как зубы у зародышей теленка или скомканные крылья под спаянными надкрыльями многих жуков. Природа как будто нарочно позаботилась о том, чтобы раскрыть перед нами план, по которому она создает изменения при помощи зачаточных органов, эмбриологических и гомологических сходств, но мы слишком слепы, чтобы понимать, что она этим выражает.

Я вкратце повторил соображения и факты, вполне убедившие меня в том, что виды изменялись в длинном ряде поколений. Это было достигнуто главным образом при посредстве естественного отбора многочисленных, последовательных, незначительных, благоприятных изменений, с одной стороны, при существенном содействии унаследованных последствий упражнения или неупражнения органа и, с другой – при несущественной помощи непосредственного воздействия внешних условий по отношению к приспособительным признакам, как прошлым, так и настоящим, и тех изменений, которые на основании нашего незнания нам кажутся самопроизвольными. По-видимому, я прежде придавал недостаточное значение силе и распространенности этих последних форм изменчивости, вызывающих прочные изменения в строении независимо от естественного отбора. Но так как в недавнее время мои выводы были часто превратно истолкованы и утверждали, что я приписываю изменение видов исключительно естественному отбору, то я позволю себе заметить, что в первом и последующих изданиях этой книги я поместил на очень видном месте, именно в конце введения, следующие слова: «Я убежден, что естественный отбор был главным, но не исключительным средством, вызывавшим эти изменения». Но это не помогло. Велика сила упорного искажения чужих мыслей; но история науки показывает, что, к счастью, действие этой силы непродолжительно.

Невозможно допустить, чтобы ложная теория объясняла так удовлетворительно, как это объясняет теория естественного отбора, целые классы фактов, которые были только что перечислены. Недавно было сделано возражение, что подобный способ аргументации ненадежен, но он постоянно применяется в жизни и применялся величайшими естествоиспытателями. Так создалась теория волнообразного движения света, и уверенность в том, что Земля вращается вокруг своей оси, до недавнего времени почти не опиралась ни на какие прямые доказательства. Возражение, что наука до сих пор не пролила света на гораздо более высокие задачи о сущности и начале жизни, не имеет значения. Кто возьмется объяснить сущность всемирного тяготения? Никто теперь не возражает против выводов, вытекающих из этого неизвестного начала притяжения, несмотря на то что Лейбниц когда-то обвинял Ньютона в том, что он вводит «в философию таинственные свойства и чудеса».

Я не вижу достаточного основания, почему бы воззрения, излагаемые в этой книге, могли задевать чье-либо религиозное чувство. В доказательство тому, как скоропреходяще подобное впечатление, можно вспомнить, что величайшее открытие, когда-либо сделанное человеком, а именно открытие всемирного тяготения, было встречено нападками Лейбница, как «потрясающее основы естественной религии, а следовательно, и откровения». Один известный писатель и в то же время духовное лицо писал мне: «Я мало-помалу научился видеть одинаковую совместимость с высоким представлением о Божестве как веры в то, что Оно создало несколько первоначальных форм, способных путем саморазвития дать начало другим необходимым формам, так и веры в то, что Оно нуждалось каждый раз в новом творческом акте для того, чтобы заполнить пробелы, обнаруживавшиеся при действии установленных им законов».

Но может быть, спросят, почему же до самого последнего времени почти все наиболее выдающиеся из живущих натуралистов и геологов не верили в изменчивость видов. Нельзя утверждать, чтобы органические существа в естественном состоянии не были бы подвержены изменчивости; нельзя доказать, чтобы сумма изменений в течение длинного ряда веков являлась бы предельной величиной; никакой ясной границы не предложено и не может быть предложено между видами и ясно выраженными разновидностями. Нельзя утверждать, чтобы виды при их скрещивании неизменно оказывались бы бесплодными, а разновидности неизменно плодовитыми или что бесплодие видов является специальным свойством и признаком их независимого сотворения. Вера в неподвижность видов была почти неизбежна до тех пор, пока существовало убеждение в краткости истории Земли. Теперь же, когда мы получили приблизительное понятие о продолжительности хода времен, мы склонны без достаточных доказательств допустить, что геологическая летопись настолько совершенна, что должна была бы сохранить несомненные следы превращения видов, если бы они подвергались превращению.

Но главной причиной нашего естественного нежелания допустить, чтобы какой-нибудь вид мог дать начало другому, с ним не сходному виду, заключается в том, что мы всегда неохотно допускаем существование великих перемен, отдельные стадии которых мы не в состоянии уловить. Это затруднение совершенно сходно с тем, которое испытывали геологи, когда Ляйель в первый раз настаивал, что длинные скалистые кряжи среди материков и глубокие долины явились результатом деятельности факторов, которые мы и теперь видим в действии. Наш разум не может схватить полного смысла, связанного с выражением даже «миллион лет»; он не может подвести итог и усмотреть конечный результат многочисленных легких изменений, накоплявшихся в течение почти бесчисленных поколений.

Хотя я вполне убежден в истине тех воззрений, которые изложены в этой книге в форме краткого обзора, я никоим образом не надеюсь убедить опытных натуралистов, умы которых переполнены массой фактов, рассматриваемых ими в течение долгих лет с точки зрения, прямо противоположной моей. Так легко скрывать наше незнание под оболочкой таких выражений, каковы: «план творения», «единство идеи» и т. д., и воображать, что мы даем объяснение, тогда как только повторяем в других выражениях самый факт. Всякий, кто склонен придавать более веса неразрешенным затруднениям, чем удовлетворительному объяснению некоторых фактов, конечно, отвергнет мою теорию. На небольшое число натуралистов, обладающих значительною гибкостью ума и даже начинающих сомневаться в неподвижности видов, эта книга, может быть, окажет влияние. Но я смотрю с доверием на будущее, на молодое возникающее поколение натуралистов, которое будет в состоянии беспристрастно взвесить обе стороны вопроса. Тот, кто убедится, что виды изменчивы, окажет хорошую услугу, добросовестно высказав свое убеждение; только таким образом может быть сдвинута с места та масса предрассудков, которая тяготеет над этим вопросом.

Несколько выдающихся натуралистов недавно высказали в печати свое убеждение, что множество признаваемых видов в каждом роде не настоящие виды, но что зато другие виды настоящие, т. е. были созданы независимо одни от других. Такой вывод представляется мне крайне странным. Они допускают, что множество форм, которые до самого недавнего времени они сами признавали результатом отдельных творческих актов, а большинство натуралистов признает их таковыми и до сих пор, – что эти формы, носящие, следовательно, все внешние признаки истинных видов, произошли путем изменения, и в то же время они отказываются распространить это воззрение на другие формы, лишь слегка отличные от первых. Тем не менее они не берутся дать определения или даже предложить догадки, на основании которых можно было бы отличать созданные формы от тех, которые образовались в силу действия вторичных законов; для них изменчивость в одном случае vera causa[26], а в другом – они произвольно отвергают ее, не указывая, в чем заключается различие этих двух случаев. Придет день, когда в этом будут видеть любопытный пример ослепления, вызываемого предвзятым мнением. Этих авторов так же мало поражает чудесный творческий акт, как и обычное рождение. Неужели они в действительности предполагают, что несчетное число раз в истории нашей планеты известным элементарным атомам было указано внезапно организоваться в живые ткани?

И по их мнению, при каждом таком предполагаемом творческом акте возникало ли одна или много особей? Созданы ли все бесчисленные животные и растения в форме яиц или семян или в форме взрослых особей? И были ли млекопитающие созданы с ложными знаками питания еще в чреве матери? Понятно, что на некоторые из этих вопросов не могут дать ответа те, кто верит в появление или сотворение немногих форм жизни или только одной формы. Некоторые авторы возражали, что так же легко поверить в сотворение миллионов существ, как и в сотворение одного, но философский принцип «наименьшего действия», высказанный Мопертюи, невольно склоняет ум в пользу малого числа, и, конечно, мы не должны верить, что бесчисленные существа, в пределах одного класса, были созданы с явными, но обманчивыми признаками происхождения от единых родителей.

В качестве напоминания о прежнем положении вещей я сохранил в предшествующих параграфах и в других местах несколько замечаний, указывающих на то, что натуралисты верят в отдельное сотворение каждого вида, и меня очень осуждали за то, что я так выразился. Но несомненно, что таково было общее убеждение, когда появилось первое издание этой книги. В былое время мне приходилось беседовать об эволюции с очень многими натуралистами, и я ни разу не встретил сочувственного отношения к этому воззрению. Возможно, что и тогда уже некоторые из них верили в существование эволюции, но они либо отмалчивались, либо выражались так двусмысленно, что трудно было угадать смысл их слов. Теперь положение окончательно изменилось, и почти каждый натуралист допускает великий принцип эволюции. Однако некоторые все еще продолжают думать, что виды внезапно породили по совершенно непонятным причинам новые и вполне отличные от них формы, но, как я пытался показать, против этого допущения внезапных и резких превращений можно предъявить весьма веские свидетельства. С научной точки зрения и в качестве материала для дальнейших исследований предположение о внезапном и необъяснимом образовании новых форм из более древних, резко от них отличавшихся, представляет мало преимуществ перед старым верованием в сотворение новых видов из земного праха.

Может быть, спросят, как далеко я распространяю учение об изменении видов; ответить на это нелегко, потому что, по мере того как разрастается степень различия между формами, которые мы рассматриваем, уменьшаются в числе и в степени своей убедительности и доводы, говорящие в пользу общности происхождения. Однако некоторые особо веские доказательства могут простираться очень далеко. Все представители целых классов связаны между собой цепью родства и все могут быть классифицированы на основании одного и того же принципа в последовательно подчиненные группы. Ископаемые остатки порой заполняют собой весьма широкие промежутки между существующими семействами.

Органы в зачаточном состоянии ясно указывают, что отдаленный потомок имел этот орган вполне развитым, а это в некоторых случаях заставляет подразумевать громадную степень изменчивости в потомстве. В пределах целых классов различные органы построены по одному образцу, и в раннем возрасте зародыши близко между собой сходны. На этом основании я не сомневаюсь, что теория единства происхождения, сопровождаемого изменением, обнимает всех представителей каждого обширного класса или царства; я полагаю, что животные происходят самое большее от четырех или пяти родоначальных форм, а растения – от такого же или еще меньшего числа.

Аналогия должна двинуть меня еще на шаг вперед – допустить, что все животные и все растения происходят от какого-нибудь одного прототипа. Но аналогия может иногда быть неверным руководителем. Тем не менее все живые существа имеют между собой много общего в их химическом составе, в их клеточном строении, в их законах роста и в их подверженности вредным влияниям. Мы это видим в таком, казалось бы, ничтожном факте, как одинаковое действие одного и того же яда на растения и на животных; или как действие яда орехотворки, вызывающего уродливое образование чернильных орешков на шиповнике или дубе. У всех органических существ, за исключением, может быть, самых низших, половой процесс существенно сходен. У всех, насколько в настоящее время известно, зародышевый пузырь один и тот же, так что все организмы отправляются от одного общего начала. Если мы даже остановимся на двух главнейших подразделениях, именно на животном и растительном царствах, то некоторые низшие формы представляют настолько промежуточный характер, что натуралисты не раз оспаривали, к которому из двух царств их до́лжно отнести. Как заметил проф. Аса Грей, «споры и другие воспроизводительные органы многих низших водорослей сначала проявляют типически животное, а позднее, несомненно, растительное существование». Поэтому на основании принципа естественного отбора, сопровождаемого расхождением признаков, не представляется невероятным, чтобы от какой-нибудь подобной низкоорганизованной и промежуточной формы могли развиться как животные, так и растения, а если мы допустим это, мы должны допустить и то, что все органические существа, когда-либо жившие на Земле, могут происходить от одной первобытной формы. Но этот вывод опирается главным образом на аналогию, и несущественно, будет ли он принят или нет. Конечно, вполне возможно, как указывал Д. X. Льюис, что при первоначальном возникновении жизни появилось много различных форм; но если это так, то мы можем заключить, что только немногие из них оставили по себе измененное потомство. Потому что, как я только что заметил по отношению к членам каждого крупного царства, каковы позвоночные и членистые и т. д., мы имеем ясное доказательство, вытекающее из их эмбриологического, гомологического и рудиментарного строения, что в пределах каждого царства все члены произошли от одного общего предка.

Когда воззрения, развиваемые мною в этой книге и м-ром Уоллесом, или аналогичные взгляды на происхождение видов сделаются общепринятыми, мы можем смутно предвидеть глубокий переворот в области естествознания. Систематики смогут по-прежнему заниматься своим делом, но они будут избавлены от постоянного, как призрак, преследующего их сомнения – является ли та или иная форма истинным видом. И я уверен – говорю это на основании опыта, – что это будет немалым облегчением. Бесконечные споры о том, являются ли какие-то 50 видов британских ежевик хорошими видами или нет, – прекратятся. Систематикам только придется решать вопрос (не то чтобы это было легко), достаточно ли постоянна та или иная форма и достаточно ли она отличается от других форм, чтобы поддаться определению; и если это определение возможно, то достаточно ли существенно различие, чтобы заслужить специальное название. Этот последний пункт заслужит гораздо больше внимания, чем это принято в настоящее время, так как большинство современных натуралистов признает, что, как бы ничтожно ни было различие между двумя любыми формами, если только они не соединены промежуточными ступенями, его достаточно для возведения обеих форм на степень видов.

После этого мы принуждены будем признать, что единственное различие между видом и хорошо выраженными разновидностями заключается лишь в том, что последние, как известно или предполагается, связаны между собой в настоящее время промежуточными ступенями, между тем как виды были прежде связаны таким же образом. Отсюда, не отрицая значения наличия промежуточных ступеней между двумя формами, мы будем вынуждены более тщательно взвешивать и выше ценить действительную сумму различий между ними. Весьма возможно, что формы, в настоящее время обыкновенно признаваемые за разновидности, впоследствии будут признаны достойными особых видовых названий, и в таком случае научный и обыденный языки достигнут большего согласия. Словом, мы будем относиться к видам таким же образом, как относятся к родам те натуралисты, которые допускают, что роды только искусственные сочетания, придуманные ради удобства. Может быть, это не очень утешительная перспектива, но зато мы навсегда освободимся от тщетных поисков за неуловленной до сих пор и неуловимой сущностью слова «вид».

Другие, более общие отделы естественной истории приобретут значительно больший интерес. Употребляемые натуралистами выражения: «сродство», «родственная связь», «общность типа», «морфология», «приспособление», «рудиментарные и выродившиеся органы» и т. д. – перестанут быть метафорами и получат ясный смысл. Когда мы перестанем смотреть на органическое существо, как дикарь смотрит на корабль, т. е. как на нечто, совершенно превышающее его понимание; когда каждое произведение природы мы будем рассматривать как нечто, имеющее длинную историю; когда в каждом сложном строении или инстинкте мы будем видеть итог многочисленных приспособлений, каждое полезное обладателю, подобно тому как всякое великое механическое изобретение есть итог труда опыта, разума и даже ошибок многочисленных тружеников; когда мы выработаем такое воззрение на органические существа, как неизмеримо возрастет – говорю на основании личного опыта – интерес к изучению естественной истории!

Откроется громадное и почти непочатое поле исследований над причинами и законами изменчивости, над соотношениями, над действиями упражнения и неупражнения, над непосредственным действием внешних условий и т. д. Возрастет в громадной степени интерес, представляемый изучением наших домашних пород. Новая разновидность, выведенная человеком, представится более любопытным и важным предметом изучения, чем добавление еще одного вида к бесконечному числу уже занесенных в списки. Наши классификации превратятся, насколько это возможно, в родословные, и тогда в действительности они представят нам то, что по праву можно будет назвать планом творения. Правила классификации, несомненно, упростятся с той минуты, когда они будут иметь в виду вполне определенную задачу. У нас не сохранилось ни родословных, ни геральдических указаний, и мы должны раскрывать следы многочисленных расходящихся линий наших естественных генеалогий, руководствуясь любыми признаками, которые издавна передавались по наследству. Зачаточные органы будут безошибочно свидетельствовать о природе давно утраченных органов. Виды и группы видов, считающиеся аномальными и которые, пожалуй, можно назвать живыми ископаемыми, помогут нам составить себе картину древних форм жизни. Эмбриология часто раскрывает нам до известной степени затемненное для нас строение прототипов каждого крупного класса.

Когда мы получим уверенность в том, что все особи одного вида и все близко между собой сродные виды большинства родов, в пределах не очень отдаленного периода времени, произошли от одного общего родителя и расселились из одного места их зарождения, когда мы лучше ознакомимся с разнообразными способами расселения, тогда при свете, который уже проливает и еще прольет геология на бывшие изменения в климате и рельефе Земли, мы, конечно, будем в состоянии превосходно проследить и прежние способы расселения обитателей всего земного шара. Даже в настоящее время сравнение различия обитателей морей на противоположных сторонах континента и природы различных обитателей этого континента в связи с их вероятным способом расселения бросает уже некоторый свет на древнюю географию.

Геология, эта благородная наука, утрачивает, конечно, некоторую долю своей славы вследствие крайней неполноты ее летописей. Земная кора с заключенными в ней остатками не может быть рассматриваема как богатый музей, а скорее как бедная коллекция, собранная наудачу и через продолжительные промежутки времени. Следует признать, что большие, богатые ископаемыми формации были обязаны своим образованием необычайному стечению благоприятных обстоятельств и что пустые промежутки между последующими ярусами соответствуют периодам громадной продолжительности. Но мы будем в состоянии оценивать продолжительность этих интервалов путем сравнения предшествующих и последующих органических форм. С большой осторожностью можем мы признавать строгую современность двух формаций, если они не заключают многочисленных тождественных видов – в силу преемственности форм жизни. Виды образуются и истребляются благодаря медленному действию и теперь еще существующих причин, а не в силу чудесных творческих актов. Наиболее существенными из всех причин, вызывающих органические изменения, являются те, которые почти независимы от изменяющихся и порой внезапно изменяющихся физических условий, именно взаимные отношения между организмами, причем изменение одного организма влечет за собой усовершенствование или истребление других. Из этих двух положений вытекает, что итог органических изменений ископаемых и последующих формаций служит, по-видимому, хорошим мерилом относительной, если не абсолютной продолжительности протекшего промежутка времени. Впрочем, некоторое число видов при совместном существовании может на долгое время сохраниться без перемены, между тем как за тот же период времени некоторые из тех же видов, выселившись в новые страны и придя в состязание с чужеземцами, могут измениться; отсюда мы не должны придавать слишком большого значения органическим изменениям в качестве мерила времени.

В будущем, я предвижу, откроется поле для дальнейших, еще более важных исследований. Психология получит прочное основание на фундаменте, уже прекрасно заложенном Гербертом Спенсером, а именно на необходимости приобретения каждого умственного качества и способности путем градаций. Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю.

Многие выдающиеся писатели, по-видимому, вполне удовлетворены воззрением, что каждый вид был создан независимо. Мой ум находится более согласным с теми законами, которые создатель наложил на явления материальной природы, что образование и исчезновение прошлых и настоящих обитателей управляется такими же вторичными причинами, как и те, которые определяют рождение и смерть особей. Когда я смотрю на все существа не как на результаты отдельных творческих актов, а как на непосредственных потомков немногочисленных существ, живших задолго до отложения первых пластов кембрийской системы, они мне кажутся облагороженными. Судя по прошлому, мы можем с уверенностью заключить, что ни один живущий вид не передаст своего неизмененного подобия отдаленному потомству, а из ныне существующих видов только немногие оставят какое-либо потомство до отдаленного будущего, так как общая группировка всех органических существ указывает, что бо́льшая часть видов в каждом роде и все виды многих родов не оставили потомства, но были окончательно истреблены. Мы можем настолько пророчески заглянуть в будущее, чтобы предсказать, что наиболее обыкновенные и широко распространенные виды, принадлежащие обширным и господствующим группам в пределах каждого класса, в конце концов возьмут верх и породят новые господствующие виды. Так как все живущие формы связаны общей родословной с теми, которые жили задолго до кембрийской эпохи, то мы можем быть уверены, что общая смена поколений не была ни разу порвана и что никогда никакие катаклизмы не распространяли разрушения на весь мир. Отсюда мы можем быть спокойны за безопасное будущее на долгое время. А так как естественный отбор действует только в силу и ради блага каждого существа, то все качества, телесные и умственные, будут стремиться к совершенству.

Любопытно созерцать густо заросший берег, покрытый многочисленными, разнообразными растениями, с птицами, поющими в кустах, с порхающими вокруг насекомыми, с червями, ползающими в сырой земле, и думать, что все эти прекрасно построенные формы, столь различные одна от другой и так сложно зависящие друг от друга, были созданы благодаря законам, еще и теперь действующим вокруг нас. Эти законы есть в самом широком смысле рост и воспроизведение; наследственность, почти необходимо вытекающая из воспроизведения; изменчивость, зависящая от прямого или косвенного действия условий жизни или от упражнения и неупражнения; прогрессия размножения, столь высокая, что она ведет к борьбе за жизнь и ее последствию – естественному отбору, влекущему за собой расхождение признаков и вымирание менее совершенных форм. Таким образом, из этой свирепствующей среди природы войны, из голода и смерти непосредственно вытекает самый высокий результат, который ум в состоянии себе представить, – образование высших форм животной жизни. Есть величие в этом воззрении на жизнь с ее различными силами, изначально вложенными Творцом в одну или в незначительное число форм; и между тем как наша планета продолжает описывать в пространстве свой путь согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала возникали и продолжают возникать несметные формы, изумительно совершенные и прекрасные.