Посыльный, у которого за пазухой были письменные подтверждения, предстал перед семьей Ситиро и доложил:

– Намерения ваши я передал намеками, но мне отказали наотрез. Поскольку недостойные люди уже распустили слухи, я рассказал также и о том, что молодые господин и госпожа тайком дали друг другу слово. Тогда Хатиро позвал своего сына и насильно заставил написать вот это, да еще приложить их письменную клятву взаимной верности – тут уж я, не говоря ни слова, ушел.

От таких вестей и мать, и Ситиро изменились в лице, а в соседней комнате Каэ вскрикнула, упала ничком и разрыдалась. Ситиро позвал сестру:

– Выслушай меня! В такой час мысли приходят в смятение – так не навлеки же на свое имя презрение и жалость потомков. Собери все силы души и не посрами родителей и братьев. Сам я тоже уже принял решение.

Сердце Ситиро разрывалось при виде матери, которая проронила такие слова:

– Когда завязывается или рвется связь с мужчиной, ничего не поделаешь – так уж повелось, но мне невыносимо, что гордец Хатиро смотрит на нас свысока.

– Я еще более матушки терзаюсь такими думами, и у меня есть план. Когда настанет время, не пугайтесь, что бы ни случилось. Так или иначе, но я исполню свой замысел и не допущу позора семьи. – Сказав это, Ситиро вышел.

Ничего не объясняя, он вымел и вычистил место, где принимают ванну, потом достал заготовленные новые вещи, как видно специально скроенные и сшитые, вплоть до халата юката. Сестре велел омыться, сделать высокую женскую прическу и надеть пятислойные одежды из белого шелка, а на голову – полотняный убор хирэ. Брату Содзи он приказал к ужину приготовить саке и закуски, все самое лучшее.

Ситиро взял сестру за руку, усадил на почетное место, как уважаемую гостью, и обратился к матушке:

– Ведомо вам, что дом наш обеднел. Даже унаследованные от предков вещи: глиняную посуду, фарфор, старинные книги и свитки – мы вынуждены были отдать за рис и деньги, и всего лишились. Только одно китайское седло, две китайские циновки, четыре корейские жаровни и три чаши, инкрустированные драгоценностями, я до сих пор берег, помня, что этими вещами дорожил отец. Но когда я задумал для младшей сестры праздник, какой случается лишь однажды в жизни, то не сказал ни слова даже матушке и за тридцать золотых продал эти изделия. Так я приготовил необходимую утварь и одежду, которую надевают в столь торжественный день. Итак, лишь только настанет час Обезьяны, Каэ со мною вместе должна явиться в дом Хатиро без его на то воли. Если он и тогда откажет, то я не думаю, чтобы вы еще раз увидели лицо этой девушки в земном мире.

Услышав это, Каэ поняла, сколь глубоко сочувствие брата. Она упала перед ним на колени и, подняв глаза, сквозь слезы смущенно прошептала: «Благодарю…»

Еще она сказала:

– В душе я тоже искренне и твердо решилась, вы не увидите, чтобы я держалась недостойно, – и вынула из-за пазухи стихи, как видно только что сложенные и записанные:

Мать с болью поглядела на эти стихи и, сдерживая слезы, написала кистью, которая оказалась рядом:

– Хоть я и твержу одно и то же, как все старые люди, но горько мне, что мы не дали дочери имя Мацу, как хотел муж.

Так поддаваться унынию – тоже стариковская привычка. Вот я наговорила всякого, а ведь там будет Ситиро, и верится мне, что Хатиро не сможет остаться равнодушным, словно дерево или камень. Глядите бодрее, почему так печальны ваши глаза! Вот и гадатель, что приходил недавно, сказал, будто день сегодня особенно благоприятный. Время уходит, свершим поскорее торжественную церемонию! – с чувством проговорила мать.

Содзи, согласно ритуалу, подал всем праздничный ужин. Когда он трижды поднес саке, Ситиро заторопился, поскольку срок уже настал. Он посадил сестру в повозку, и они наконец отправились, у каждого были сопровождающие. Мать вышла их проводить и некоторое время стояла возле ворот, смотрела вслед, а на пороге дома упала и разрыдалась. «В такой праздник слезы не к добру», – успокаивал ее Содзи и, подставив плечо, помог войти в дом.

Ситиро не знал, что после того, как Хатиро своенравно приказал сыну написать письмо о разрыве с Каэ, он остерегался оставлять Усуми дома. Его с двумя слугами отправили к двоюродному брату, который жил в Восточной столице.

При виде неожиданно появившегося на краю террасы Ситиро, одетого не как обычно, а в парадный наряд, Хатиро очень удивился:

– Что случилось? Не может быть, чтобы это приехали к нам. Ведь тут, похоже, свадьба! За кого же эта девица выходит замуж? Однако быстро они все устроили…

Хатиро сказал это так, словно он тут ни при чем.

– Ошибаетесь. Пожаловала невеста вашего сына, я ее сопровождаю, – ответил ему Ситиро.

– Нечего и думать об этом! Дошло ли письмо, что я недавно передал через свата? К тому же Усуми сейчас здесь нет, я отослал его к двоюродному брату. Пусть даже вы об этом не знали, все равно, навязчивость в таких делах отвратительна. Сколько бы вы ни приходили, здесь вас всегда ждет такой ответ, другого не будет.

На это Ситиро с достоинством промолвил:

– В словах ваших есть правда, но известно вам и то, что ваш сын Усуми и Каэ, которая приходится мне сестрой, уже принесли богам клятву взаимной верности. Без всякой причины, приневоленный отцом, Усуми эту клятву вернул. Прежде чем я услышу, в чем провинилась Каэ, я не соглашусь принять эту бумагу. – Вытащив из рукава документ, он бросил его Хатиро.

Тот изменился в лице:

– Разве вы не знаете, что расстаться с женой, которая не по сердцу отцу и матери, – в обычае у самураев?

– Хотя бы и так, но ведь она ни дня не жила в этом доме и вам не прислуживала. Откуда же вы знаете, что она вам не по сердцу? – ответил Ситиро, и Хатиро нечего было возразить.

– И скажет же такое! Видно, тебе ничего не растолкуешь. Быстрее уходи отсюда с ней вместе!

Тут Ситиро заговорил по-другому:

– Раз уж вы с такими доводами не согласны, я не буду больше убеждать. Как бы ни трудились мои уста и ваши уши, правды нам не найти. Но ведь существует еще наша с вами твердая клятва, вы не могли ее забыть. Как вы думаете, почему вдруг сломался мой меч? Да что тут говорить!.. Ведь господин Усуми единственный ваш сын. И Каэ у меня единственная сестра. Может ли сердце живого человека не сострадать им? Пусть безрассудно это, но вы поймите все сердцем, в котором живет любовь. Раз уж Ситиро пал духом и ведет такие речи, живой Каэ домой не вернется, одно лишь ваше слово все решит. От того, что может случиться, и вам добра не будет. Загляните в свою душу поглубже и дайте ответ.

Но Хатиро покачал головой:

– О чем идет речь? У меня забот много, ни о каких любовных клятвах не знаю. Сколько ты тут ни говори, нам не сговориться.

Увидев, что он собирается подняться с места и у Каэ тоже такое лицо, словно она думает: «Вот, сейчас!..» – Ситиро громче громкого выкрикнул:

– Что ж, Хатиро, раз ты здесь, смотри, как поступают самураи!

Раздался скрип, так крепко схватил он Каэ за ворот, приподнял, опрокинул навзничь и вонзил меч под вздымавшуюся грудь. Хатиро оцепенел от ужаса.

– Я не думал, что до этого дойдет! – воскликнул он и хотел взяться за рукоять меча.

Ситиро гневно сверкнул очами:

– У тебя сердце пса, но у людей в этот миг глаза полны скорби. Мне легко покарать тебя тут же, пока кровь не высохла на этом клинке, но в благодарность за то, что, когда болела матушка, у тебя еще было человеческое сердце и ты помогал нам, я оставлю тебе жизнь.

С этими словами он вонзил меч в тело Каэ еще два или три раза, и Каэ сразу умерла, словно отделилась от стебля зрелая дыня. Оставив ее лежать распростертой, Ситиро вышел со словами: «Расскажу властям все, от начала до конца».

Надеясь, что Ситиро услышит его, Хатиро обнял бездыханное тело Каэ и молвил, проливая слезы:

– Поистине безвременная кончина. Наверное, все считают Хатиро дьяволом, думают, что он зверь. Если душа твоя еще не покинула это мертвое тело, услышь то, что скажет сейчас Хатиро, ибо даже одна десятая от услышанного развеет твою обиду. Про вас с Усуми я знал с самого начала. Отношения ваши всегда были такие, как и следует. Видя в этом удобный случай отблагодарить Ситиро, которому я был признателен, я хотел ввести тебя в дом и как родную почитать твою матушку. Так я думал, и когда к нам случайно забрел предсказатель, я заставил его погадать о тебе и Усуми. Хорошенько взвесив соотношение инь и ян, он объявил: «Этот союз очень несчастливый. Если они соединятся, то не жить обоим. Даже если они не будут вместе, кто-то один непременно лишится жизни. До этого я гадал для многих людей, но не встречал столь рокового союза!»

Услышав это, я испугался. Ведь все уже было решено, и, желая союза влюбленных, я обратился к богам с молитвой об изменении их судьбы. После этого я спрашивал гадателей еще четыре раза, но всегда ответ был такой, как в первый раз. Ничего поделать было нельзя. Сердце мое изболелось: как разлучить вас? Днем и ночью думал я об этом, и поскольку не было меж вами ни трещинки, ни щелки, скрепя сердце я решил, что сам сделаю все, чтобы порвать с твоим семейством. Это было бессердечно, но я человек, а люди пекутся о своих детях не меньше ночных журавлей. У меня, словно у оленя, всего лишь одно дитя, и я ни на минуту не переставал со страхом думать о том, что на Усуми обрушится возмездие. Если бы я знал, что все так обернется! Если бы я знал, что предсказание указывало на твою судьбу! Я подумывал, не поделиться ли своими опасениями с вашей семьей, но ведь Ситиро не таков, чтобы верить колдунам. Он бы назвал меня глупцом, высмеял… Оберегая свое достоинство, я вынужден был поступить вопреки голосу сердца. Никто не знал истинных обстоятельств дела, и в конце концов твоя матушка и брат порвали все отношения со мной. И все же, когда скандал утихнет, я устрою торжественную заупокойную службу. Поистине, горько, что ты считала меня бессердечным. – Сказав так, он в голос разрыдался.

Тут послышался шум, пришли люди. Хатиро встретил их, словно ничего не произошло, привел в порядок мертвое тело и ушел в комнату.

В доме как раз в этот день монах одного из храмов Западных гор читал сутры – такое устраивают каждый месяц. Только лишь начал он читать сутру «Ниокё», как случилось это происшествие. Монах слышал все от начала до конца, а когда у него на глазах Ситиро совершил убийство, силы его оставили. Уронив сутру в очаг, босой бросился он из дома и дотемна бродил в окрестностях Западных гор. Когда монах пришел в себя и вернулся в храм, полы и рукава его одежд были изорваны в клочья, словно он продирался сквозь густые заросли, к ногам прилипла грязь и нечистоты, глаза налились кровью, лицо было бледно. После этого он несколько дней лежал больной и ничего не ел.